На железно-синем небосводе раскрывались огненные цветы. С гулом, что потрясал нутро, они вспыхивали ярко и пышно, но мигом угасали, оставляя лишь мимолётный след,
растворялись, как мираж.

Только здесь, в уединённом павильоне вдали от площади, казались они такими крохотными.
На площади же сам император Кай, его жёны и наложницы, заморские послы — все вместе любовались фейерверками, переговаривались весело. Изредка сюда доносились громкие голоса, но слышались они так, словно шумили за тысячи ли.

— Удивительно… — первым нарушил тишину Яньцзю. Он поднял лицо к небу. — Ты передо мной — точь-в-точь как в моих снах.

— Как в снах? — отозвалась Бай Шу, и тонкий звон её золотых подвесок коснулся ночи.

— С той поры, как мы расстались, я почти каждую ночь видел тебя во сне. И во сне твой облик понемногу менялся: год за годом, один, второй, третий… Ты взрослела, становилась всё прекрасней.

Промелькнуло десять лет. Бай Шу стала императрицей Кая, родила наследника престола. Яньцзю же — князем Цзинь из Гуйюаня, взял в жёны восемь хатунов. Срединная земля и степь — чужие миры. Годы промчались. И вот ныне он снова видит её — и не чувствует ни малейшей странности. Ведь каждую ночь встречался с ней во сне.

— Ах, так и ты?.. — её смех зазвенел, касаясь ушей.

— Я тоже. Почти каждую ночь являлся ты. И во сне ты рос: становился выше, твои плечи ширились, и всё больше ты был мужчиной. Будто взаправду.

— Невероятно.

— Да, удивительно.

Оба изумились этому странному совпадению, и Бай Шу обернулась к нему, сияя чистой улыбкой.

…Но есть то, что не изменилось.

Её походка, причёска, одежды и драгоценности — всё иное. Но эта улыбка осталась прежней. Глаза чуть прищуренные, губы — как лепестки, мягко изогнутые вверх, невинность и простота в выражении лица. С тех девичьих лет она не менялась, и снова всколыхнула сердце Яньцзю.

…Если бы тогда я увёл тебя с собой… Может, и не пришлось бы пить этот горький вкус пустоты, что укоренился в груди.

— Но во сне на тебе не было этих шрамов, — с тревогой сказала Бай Шу, сдвинув тонкие брови. Её взгляд упал на его шею. Яньцзю коснулся рукой туго стянутой кожи.

— Это от стрелы. В бою в меня выстрелили сзади. Не успел уклониться — пробило горло.

— Стрелять в спину… как низко.

— Да, подло. Но то — поле брани. Там каждый ради победы пойдёт на всё.

— И ты… тоже?

— Да. Если понадобится… Возможно, ты станешь презирать меня.

— Я не стану, — твёрдо покачала она головой.

— На тебе лежит ответственность. Чтобы защитить то, что должен защищать,
иногда приходится быть жестоким.

А ты? — хотел было спросить Яньцзю,
 Не хотел знать, какими путями управляет она гарем. Для него Бай Шу была не императрицей Кая. Для него она оставалась просто Бай Шу, вне времени и перемен.

— Болит ещё?

— Нет. Всё давно прошло.

Они замолчали. И лишь огненные шары взмывали один за другим,
сотрясая тьму раскатистыми звуками.

…Ты счастлива?

Подстрекаемое тишиной, на язык чуть не сорвался вопрос. Глупый до нелепости. Если бы она ответила, что несчастна — что, он бы возрадовался? Если счастлива — разве сам не пал бы духом? Разве есть разница? Их пути давно разошлись, и никакой ответ не изменит этого.

— Как же это было давно… — первой нарушила молчание Бай Шу.

— Ты помнишь, десять лет назад, как мы вместе смотрели фейерверки?

— После спектакля, верно? — откликнулся Яньцзю. — Ты тогда водила меня по лавкам и улочкам.

— Но ведь я и сама в тех местах толком не разбиралась. Без тебя я непременно заблудилась бы.

Она прикрыла рот ладонью и засмеялась.

— Тогда было так весело. В чайной мы глядели теневые кукольные представления, ели цукаты из боярышника под рассказы сказителей, отгадывали торговые загадки… А ещё ты зачем-то вызвался соперничать с уличными жонглёрами, взял в руки меч и показал целое представление.
Получилось так ловко, что тот жонглёр взмолился взять его в ученики.

— Упрямый был малый, — усмехнулся Яньцзю. — Я несколько раз отказал, а он всё не отставал, ухищрялся уговаривать.

— И в конце концов даже расплакался, заявив, что непременно станет твоим учеником.

Чтобы отвязаться от неугомонного артиста, Яньцзю тогда схватил Бай Шу за руку и повлёк сквозь толпу.

— Мы выбежали к реке, тяжело дышали, и тут как раз в небо взметнулись первые огни. Они отражались в воде — такая красота! Казалось, мы в самом сердце волшебного сна.

— Да, — кивнул он.

Но это неправда. В тот миг он едва ли смотрел на фейерверк. Огненные цветы в небесах лишь освещали её лицо сбоку, и он не мог оторвать взгляда.

— На фоне этих огней ты ещё разыгрывал сцену из спектакля — женщину-фехтовальщицу. Очень уж стараясь, ты вдруг оступился и рухнул прямо в реку.

— Я тогда был слишком счастлив, — улыбнулся Яньцзю. — Будто тело стало невесомым. Упасть в воду было страшно, но ты тут же протянула мне руку.

— Ну разве это было спасение? Ты так вцепилась в мою ладонь, что потянула за собой. Вот и мы оба оказались мокрыми с головы до ног. Удивительно: такие тонкие руки, а сила — невероятная. Я тогда смеялся от души.

— Это не моя сила, — возразила она. — Это ты слишком слаб был. Тогда ты был худее, чем теперь.

Воспоминания нахлынули без конца. Они вновь сидели рядом — мальчишка и девчонка, увлечённо смотрели представление, делили один лепёшку с начинкой, замирали у уличной певицы, помогали потерявшейся девочке отыскать родителей… Всё воскресало так живо, словно случилось вчера. И от этого сердце переполняла сладкая боль.

Но чем ярче оживали картины прошлого, тем ощутимей становилась пустота. Она, как медленный яд, онеменила горло, постепенно стягивала язык, заставляла замолчать.

Ах да… Мы ведь уже…

Ничего более не осталось им сказать друг другу. Кроме прошлого.

Вновь взглянув в глаза правде, Яньцзю поднял голову к небу, словно прячась от её взора. Он не смел смотреть в её чистые чёрные глаза. Вдруг уловит там хотя бы тень колебания — и тогда, охваченный порывом, совершит страшную ошибку.

— Какая же прекрасная ночь, — тихо проговорил он, и почувствовал, как она кивнула.

— Да… очень прекрасная.

И она тоже вскинула лицо кверху, любовалась огненной мозаикой, расплескавшейся в небесах.

Он хотел поблагодарить императора Кая. За то, что позволил им хоть на миг побыть вдвоём. Их связывало лишь прошлое, и потому они обязаны не посрамить доверие государя.

Когда последняя искра угаснет во тьме, им предстоит разойтись, словно ничего и не было.

Она — императрица Кая. Он — князь Цзинь из Гуйюаня.

— Красота… просто невыразимая красота… — шепнул Яньцзю, и в голосе его прозвучала горечь. Но и слов не требовалось. Ведь всё прошлое — всегда прекрасно. Прекрасно до такой боли, что сердце готово разорваться.

Сообщение История Хуангуйфэй из императорского гарема – Дополнительная история: Минувшее появились сначала на Asian Webnovels.

Горько было девушке. Даже любимый танец не радовал её. Но на следующий день юноша явился. Казалось, век минул, а прошло всего ничего. Он был серьёзен:

— В моей стране беда. Я должен уехать. Но я хочу взять тебя с собой. Хочу сделать тебя женой.

Девушка плакала: ведь и она его любила. Хотела бы уйти с ним, давно мечтала об этом. Но была уже обещана наследному принцу. Через несколько дней — свадьба. Как уйти? Предать семью, оскорбить наследника, вызвать гнев государя?

И она разжала руку. Он понял её. Улыбнулись оба сквозь слёзы и расстались, пожелав друг другу счастья.

— А потом? — спросила Цзылянь.

— Потом девушка стала супругой принца, родила детей. Когда он взошёл на трон, она стала императрицей. Государь был добр. Знал, что сердце её отдано другому, и всё равно хранил к ней почтение. И она решила: раз душа принадлежит юности и чужеземцу, то жизнь и верность будут принадлежать государю. Отныне — лишь служение, вплоть до смерти.

— А юноша?

Императрица Инь печально улыбнулась.

— Он тоже женился, завёл семью. Каждый из них должен был хранить своё. Нельзя всю жизнь держаться за былую влюблённость.

И всё же судьба вновь свела их в Золотом дворце.

— Он вырос, возмужал. Но в её глазах оказался точь-в-точь тем, каким снился ей ночами. И она для него — такой же, какой являлась в его снах. Странно, но словно сердца, что помнят друг друга, соединяют и через тысячи ли.

Они долго говорили о прошлом. О первой встрече, о спектаклях, о прогулках после театра. О последнем дне…

— Он снова протянул ей руку: Ещё не поздно. Давай всё бросим и уйдём. Она знала: это лишь порыв, лишь тоска вырвалась наружу. Но и знала: там, в глубине, была доля правды.

Она не взяла руки. Но они поклялись: прожить жизнь не посрамляя себя. И если судьба благосклонна, встретиться вновь — после того, как каждый пройдёт свой путь до конца.

— В тот день тоже было такое же ясное небо — сказала императрица, подняв взгляд к лазури.

— Да, — ответила Цзылянь.

И тень слезы блеснула в жемчужном уголке глаза. Цзылянь сделала вид, что не заметила, и посмотрела вниз, где гуйюаньский отряд, сверкая саблями, уходил прочь через ворота.

Время текло, как калейдоскоп.

— Теперь тебе следует особенно беречь себя — сказала Цзылянь, повернувшись к сидевшей рядом Лин Нинфэй.

Та была в алой бархатной накидке с цветной вышивкой. Наступил месяц перемены одежд. С осени и до весны надлежало носить лишь тёплые, шерстяные наряды.

— И, конечно, никаких верховых прогулок.

— Что? И верхом нельзя?

— Разумеется. Если будешь скакать, напугаешь драконёнка во чреве.

— В Гуйюане, — засмеялась Лин Нинфэй, — женщины и в беременности скачут верхом, странствуют на конях. Говорят: чем чаще в это время бываешь рядом с конём, тем крепче и здоровее будет дитя.

— В Гуйюане так, — мягко возразила Цзылянь. — Но здесь — Великий Кай. И носишь ты под сердцем не просто младенца, а царское семя. Тут нельзя рисковать. Ведь коня могут опоить, сбрую подпортить — злые люди не дремлют. Нужно быть осторожной, не давать подлым недругам ни единого шанса.

— Осторожной… — нахмурилась Лин Нинфэй. — Ненавижу это слово.

— Я тоже его не люблю, — вздохнула Цзылянь. — Но раз уж стала матерью — должна беречь. Беречь себя — значит беречь и ребёнка.

— Матерью… — повторила Лин Нинфэй. — Совсем, совсем не верится.

Лишь вчера открылось, что она в тягости. Как обычно носилась по ипподрому, но вдруг почувствовала дурноту. Призвали лекаря — и тот объявил: уже месяц, как беременна.

— Вскоре ощутишь по-настоящему, — улыбнулась Цзылянь. — И материнское чувство придёт.

Она провела ладонью по собственному животу. Под красной бархатной накидкой он был высоко округлён, словно сам утверждал своё существование. В феврале узнала о беременности, а вот уже и октябрь — вроде бы долго, а пролетело мгновением.

— Сначала и я не верила, — тихо сказала она. — Думала: ошибка, не стоит надеяться.

Лунцин был счастлив, а сама Цзылянь не разделяла его радости. Долгие годы она принимала жёлтый терн — и смирилась, что детей у неё не будет.

— Но день ото дня тело менялось. Становилось тяжелей, и всё же странно нежней. Будто я — уже не я одна. Сначала это пугало, казалось какой-то болезнью. А потом перемена сделалась милой. Моё тело уже не принадлежит мне самой — и в этом я нахожу тепло.

Через бархат одежды чувствовался этот жар. Он наполнял грудь нежностью.

— Тяжко тебе, видно, — заметила Лин Нинфэй. — Живот у тебя словно каменный груз.

— Именно в этой тяжести и его прелесть, — мягко улыбнулась Цзылянь. — И ты тоже поймёшь.

Проводив Лин Нинфэй, всё ещё не смирившуюся с запретами, Цзылянь зевнула.

— Что ж за беда: утомляюсь в два счёта. Всего лишь словечко-другое сказала.

— Ложе приготовлено, — напомнила Цисян. — Отдохните немного.

— Хотела было перед сном взглянуть на счётные книги…

— Государыня, здоровье превыше всего. Счета подождут.

— И так всё откладываю. Не только книги: подарки не перебраны, ответные ещё не приготовлены, благодарственные письма не написаны, а ещё…

— Нельзя так! — резко оборвала Цисян.

— Сейчас ваш срок. Любая усталость опасна для драконёнка. Забудьте про дела, отдыхайте спокойно. Даже лекарь сказал: если клонит в сон — не пересиливайте, спите. Вы ведь сами только что наставляли Нинфэй беречься, а себя совсем не жалеете.

Под натиском Цисян Цзылянь подчинилась: она помогла ей лечь, и едва коснувшись подушек, Цзылянь провалилась в сон, будто в тёплую глубину под закатным солнцем.

В дреме ей виделись короткие сны. Первый, о браке, что растаял иллюзией. Второй, о ребёнке, что погиб несчастьем. Затем — о том как, будучи отвергнутой, жила в отчем доме. Потом — обо всём, что пережила во дворце. Пережёвывая в памяти радости и горести, она наслаждалась сладкой весенней дремотой.

И вдруг — проснулась. В полумраке комнаты был кто-то ещё. Тишина и покой.

— Ах, государь, — тихо сказала она. — Вы пришли.

— А разве мне нельзя? — с улыбкой отозвался Лунцин.

Он откинул с её лица прядь волос. От его драконовой одежды пахло свежей тушью — видно, только что вернулся от дел.

— Всякий раз, как я вижу тебя, — заметил он, — ты спишь.

— А мне всё время хочется спать. И во сне, и наяву — словно полночь стоит.

Она хотела приподняться, но он остановил её:

— Беречь себя — прежде всего. Хочешь спать — спи.

— Простите, что я даже приветствия не вознесла…

Она смотрела на него снизу, с подушки. Свет лампы скользил по его лицу, делая его не столько величавым владыкой, сколько ласковым мужем.

— Я только что любовался твоим сном — сказал он.

— Как стыдно. Даже румян не надела.

— И слава богу. Так ещё прекрасней.

Он коснулся её щеки осторожно, будто боялся сломать хрупкий фарфор.

— Лишь я один могу видеть тебя такой. Ну… разве что ещё Цисян и Сюйшоу…

— Из мужчин только вы, государь.

В её голосе прозвучала тень сожаления, и он рассмеялся.

— Ну, скоро ли он появится?

— Кто знает. Спросите сами у ребёнка.

Цзылянь приподняла одеяло. Лунцин, улыбнувшись, осторожно положил ладонь на её живот.

— Дитя моё, — сказал он, — не пора ли тебе явиться? Матушка день и ночь заботится о тебе, и отец хочет поскорее увидеть твоё личико.

Он гладил её, говорил — и вдруг нахмурился:

— Как странно. Вчера так и толкался без конца, а нынче — тишина.

— Совсем недавно ещё ворочался. Наверное, уснул.

— Нет, всё равно нужно позвать лекаря.

Он позвал евнуха, велел срочно привести лекаря Чжу.

— Вы чересчур тревожитесь. Лекарь говорил: дитя не может беспрестанно толкаться. Спит — и тихо.

— Но я хочу быть уверен. До прихода Чжу-тайи не двигайся.

— А мне нужно переодеться. Неужто велите довольствоваться так?

— Ах, верно. Тогда нельзя тянуть.

Он помог ей подняться. Позвали Цисян, и Цзылянь ушла в соседнюю комнату, вернулась уже переодетая. Лунцин стоял у стола с цветочной композицией, глядел на висевший над ней свиток.

На нём было набойное изображение: двое мальчиков запускают воздушного змея.

— Я хотел хоть чем-то почтить память твоего ребёнка, что так и не появился на свет — сказал он.

В конце прошлого года он сам пришёл к ней с этим. Во дворце запрещено устраивать частные поминки, да и плод, потерянный ею, был от первого мужа — как августейшей супруге, ей не дозволено было открыто скорбеть. Но разве мы ничем не можем помянуть его? — сказал тогда государь. Его готовность разделить её горе тронула до слёз.

— Один мальчик будет одинок. Пусть будет двое — веселей — сказала тогда Цзылянь.

Ведь и в утробе Динши погиб ребёнок — по повелению государя. Вынужденная жертва, но горше всех страдал сам Лунцин. Он не имел права и виду подать — ведь он император.

Хотя бы, глядя на этот свиток, он мог бы отдать дань памяти тем детям. Пусть это хоть немного облегчит его душу.

Шрамы не исчезнут. Их не стереть. Но жизнь всё равно идёт. За ночью приходит утро, годы сменяют друг друга.

Нельзя утонуть в раскаянии. Лишь идя по дороге света, можно встретить завтрашний день.

— Только что мне приснились дети — сказала Цзылянь, вставая рядом. — Они смеялись и бегали, пускали змея — точно, как на свитке.

— Это добрый сон, — кивнул Лунцин. — Значит, дитя хочет поскорее явиться в мир.

Он накрыл её ладонь, что лежала на животе.

Она едва коснулась подушек, как внутри грянул мощный удар. Ей даже дыхание перехватило.

— Ах! Шевельнулся! — воскликнул Лунцин. — Чувствуешь, Цзылянь?

— Как же не чувствовать? Это ведь моё тело.

— Да, да… Слава небесам! Наш малыш полон сил.

Он радовался беззаботно, а Цзылянь морщилась — ей было тяжко от толчков.

И в такие минуты ей хотелось упрекнуть мужа, что он лишь играет, радуется, не понимая её муки.

— Такой озорник — точно мальчик, — засмеялся Лунцин. — Наверное, во сне скачет верхом. А может, девочка. Слишком шаловливая — потом жениха поди и не подберём!

Он не ведал, что жена сердится, и склонял ухо к её животу, то смеялся, то задумчиво слушал, — весь погружённый в ожидание.

…Даже если это лишь миг счастья — пусть так. Ведь где счастье, там и беда. Где беда, там и счастье. Слишком велика удача, и она неминуемо влечёт испытание. Но противиться миру невозможно. А ныне Цзылянь лишь хотела довериться этому мгновению — весеннему свету и теплу любимого.

Сообщение История Хуангуйфэй из императорского гарема – Глава третья: Следы слёз на снегу. Часть 9 появились сначала на Asian Webnovels.

Женщина, идущая рядом не упрёками и мольбами, не отчаянным удержанием, но размышлением, хитростью и стойкостью. Может быть, именно её он всегда ждал.

— Впервые слышу, как вы назвали меня по имени.

— Да… верно. Что ж, буду и впредь так звать.

— Нет, не стоит. Слишком часто — и редкость станет обыденностью.

— Редкость, — улыбнулся Лунцин, обняв её за плечи. — Пусть тогда будет иногда. В тот миг, когда ты не ждёшь.

Они двинулись вместе к носилкам. Лунцин взошёл в драконью колесницу, Цзылянь — в нефритовую, и процессия покинула Яоляомэнь. У дворцов девяти младших наложниц навстречу им вышла толпа в мантиях с вышитыми змеями. Во главе — тот, кто сам держал зонт, окружённый множеством евнухов: начальник Восточной канцелярии, Сэвэнь Янь.

— Государь, имею донесение.

Он передал зонт юному евнуху и низко поклонился.

— О происхождении опиума, что был проведён в гарем, истина выяснена.

— Откуда? — Лунцин склонился из колесницы.

Сэвэнь Янь коснулся взглядом этой стороны, зелёные глаза его сверкнули.

— Из дворца Ли-юнь.

— …Что за женщина эта, в конце концов?

Высший над всеми евнухами — главный надзиратель Сылицзян — курил трубку, хрипло проговорил:

— Я думал, уже повидал всяких женщин, но и здесь нашлась такая, что способна удивить.

В его руках — протокол допроса Благонравной наложницы Су. Прочтя лишь несколько строк, он побледнел, а дочитав половину, лицо стало, словно он проглотил яд.

— Пустое. Те же игры, что и прежде.

— Нет, — покачал головой Сэвэнь Янь. — Я всю жизнь во дворце, но впервые вижу столь крайность.

Главному евнуху было пятьдесят шесть. Его оскопили в десятилетнем возрасте, и он провёл во дворце почти полвека. И если даже его что-то потрясло, то Су-ши была незаурядной женщиной.

— И всё же, что за бред в этих показаниях: увидеть сияние человеческой жизни, красота мгновения в его бренности, этот миг — золото… чепуха какая-то.

— Но это её собственные слова.

Чтобы найти источник опиума, Восточная канцелярия до мелочей обыскивала всё, что приносили во дворцы. Долгое время — безрезультатно. Но однажды улики нашлись случайно. Один из юных евнухов любил читать. Спрятавшись от начальства, он тайком вынес роман, предназначенный для наложницы Су, и принялся за чтение. Когда начальник неожиданно подошёл, мальчишка сунул книгу обратно в футляр и спрятал у пруда. Футляр упал в воду. Начальник заметил всплеск, велел вытащить, и тогда оказалось: дно футляра двойное, а в нём скрыт опиум.

Дело серьёзное, и допрос вёл сам Сэвэнь Янь. Ему и пыток не понадобилось: Су без обиняков призналась, что, пряча наркотик, управляла слугами и устроила целую череду интриг. Среди них — разорванное платье Фан И, разрушение клумбы Лин Нинфэй, пропажа шкатулки Жуйдэ-вана, ночное вторжение Дин-ши в покои, пасквиль, обличающий Дин-ши, заговор Цай Гуйфэй против Ли-Хуангуйфэй, нападение Дин-ши на самого государя… и даже собственный её выкидыш.

— Чтобы подставить Ли-Хуангуйфэй, она сознательно выпила отвар шафрана, — продолжал Сэвэнь Янь. — Я ещё могу понять борьбу за милость. Но когда спрашиваешь о причине, она говорит: Так интереснее. Значит, ради забавы лишила себя дитя императора?

— Уму непостижимо. С таким трудом забеременела — и сама всё разрушила…

— Не в том суть! Откуда вообще этот умысел: Если обвинят Ли-Хуангуйфэй, будет любопытно? Кто подсказал?

— В отчёте всё есть. Вероятно, истоки в том, что в детстве Су пережила резню своей семьи. Это её и исказило.

Когда Су было четыре, в их дом пришёл мужчина. Он назвался спасённым когда-то её отцом Сюй Чжи-юанем и якобы явился отплатить за доброту. Старый Сюй, человек мягкий и доверчивый, принял его радушно, как давнего друга.

Но ночью тот обернулся убийцей. Отец, мать, братья и сёстры — все были зарезаны.

— Ребёнок, да в четыре года такое увидеть… — пробормотал главный евнух, затянувшись трубкой.

Он поднял другую бумагу — отчёт о бойне в доме Су. Тогда дело потрясло весь столичный град, и Восточная канцелярия взялась за расследование.

— Зрелище было жуткое. Трупы изуродованы до неузнаваемости. Не для слабых желудков.

— Да, вы тогда изрыгнули прямо мне на новые сапоги, — хмыкнул Сэвэнь Янь. — Помню, словно вчера.

— Я был с похмелья, — буркнул тот, нахмурившись. Двадцать лет назад он только стал заместителем в Восточной канцелярии и впервые столкнулся с таким делом.

— Значит, выжившая девочка — и есть Су? — уточнил он. — И ведь была странно спокойна… Я подумал, от ужаса потеряла разум, или просто от природы бездушна. Жалко её было.

— В каком-то смысле оцепенение верное слово. Она смотрела на бойню — и вдруг ощутила в груди упоение, которого прежде не знала.

Собственных родителей, братьев и сестёр убивали у неё на глазах. Но сердце её билось, как колокол, и не от страха — от восторга. Так она позже говорила, словно бредя.

— То есть, наблюдая смерть близких, она испытала возбуждение? Но девочке всего четыре!

— Она уверяла: в ту минуту видела сияние жизни. Что в смертный миг люди срывают личины и становятся истинными. Что убийца и жертва раскрывают себя по-настоящему, и в том — красота.

Даже когда глядела на убийцу, жадно пожиравшего внутренности её отца, сердце её трепетало.

— Я её слов не понимаю, — мрачно сказал главный евнух.

— Никто не понимает. Но именно тогда в ней зародилось это извращение: жажда видеть подлинное, изнанку человеческой души.

Она росла под опекой дяди и тётки. Они любили её, берегли. А она страдала от их доброты. Ей хотелось, чтобы её третировали, мучили. Так было бы интереснее. По её словам, чем человек нравственнее, тем он фальшивее, под маской. Настоящих лиц она не видела.

— Она искала людей настоящих: с завистью, ненавистью, жадностью и страхом. Но среди благовоспитанных — все лишь подделки.

Серые будни изменились, когда она встретила отца Дин-ши — Фан Уво.

— Хотя точнее сказать — когда встретила вновь. Ведь впервые они столкнулись в ту роковую ночь. Убийцей её семьи был именно Фан Уво.

— Я давно подозревал. Сожрать трупы, а потом найтись будто покончившим с собой? Абсурд.

Тело, что тогда нашли в канаве возле дома Су, лишь подставное. И единственная выжившая девочка признала его убийцей — лгала, чтобы прикрыть.

— Она сказала: жаль было терять того, кто показал ей сияние жизни.

На самом деле умер другой. А Фан Уво подменил себя.

— Так он напал на дом Су тоже ради этого извращения?

— В его показаниях есть подробности, — кивнул Сэвэнь Янь. — Вон в тех бумагах, если пожелаете прочесть.

— Не желаю, — хмуро отрезал главный евнух.

— Ужель зрение вас подводит? — прищурился Сэвэнь Янь с лукавой насмешкой. — Впрочем, годы берут своё, тут уж ничего не поделаешь.

— Не принимай меня за старую клячу, — буркнул главный евнух. — Я попросту ленив.

У него и впрямь был странный порок: гордился тем, что пренебрегает обязанностями. Из-за этого подчинённые круглый год сбивались с ног, но как бы они ни трудились, начальник давал делу честную оценку. Потому и не считали его дурным господином.

— Во времена дела Юэянь, — продолжал евнух, — Су Чжи-юань был всего лишь надзорным цензором. Но именно за то, что раскрыл мерзкие злодеяния Фан Уво, отца Жун Сюаньяо, он и возвысился, дослужился до левого главного цензора. Позднее, когда открылись его огромные взятки и казнокрадство, император Чунчэн — ныне почивший верховный государь — всё же смягчил ему приговор, памятуя, что он помог отправить Жун Тана на эшафот.

— А, так значит, это тот самый Птенец Ласточки, — хмыкнул Сэвэнь Янь. — Ненависть к нему, поди, выжгла душу.

Дело Ласточки утянуло клан Жун в адскую бездну. Но одновременно явилось трамплином для многих других: разоблачая Жунов, они поднимались всё выше. Сына, рождённого благодаря этому делу, в насмешку прозвали птенцом.

— Так выходит, в беде Суфу виноваты вы, почтенный, — язвительно заметил Сэвэнь Янь. — Настоящего убийцу упустили. Это ж вы, едва увидев труп, тут же дело закрыли.

— Эй, не валяй всё на меня! — отозвался евнух. — Сам ведь бубнил: Такое дело — побыстрей замнём да к пыткам вернёмся. Это ж твои были речи. А что я иной раз преступника до смерти замучивал, или ни при чём людей кнутом испробовал, или на товарищах новые клещи испытал — так не ты ли тоже хорош?

— Всё с Дела Серого Дракона началось! — вздохнул Сэвэнь Янь. — Кабы не оно, мы бы смогли докопаться до истины.

Это дело грянуло в шестой год правления Фэнши: наложница устроила пожар, и в огне погиб сам император. Целью был вовсе не он, а любимая жена. Но государь, кинувшийся в пламя спасать её, получил смертельные ожоги и скончался. Убийство государя приравняли к мятежу, расследование было всеобъемлющим, Восточная канцелярия погрязла в хлопотах и отложила разбирательство дела Су.

— Да, всё Серый Дракон виноват, — кивнул главный евнух. — Мы ведь тоже хотели докопаться до убийцы.

— Но веление свыше оборвало расследование. Жаль до сих пор, — горько пробормотал Сэвэнь Янь.

Оба переглянулись, странно усмехнулись, и снова вернули разговор в прежнее русло.

— Ты говорил, Су и Фан Уво встретились вновь? Два сумасброда нашли друг друга?

— Похоже, что так. Ещё до того, как войти во дворец, Су советовалась с ним.

Опиум, что она прятала, поступал к ней именно от Фан Уво. Тот прикрывался торговлей чаем, тайно ввозил зелье с Запада и сплавлял его на чёрном рынке за огромные деньги.

— Но, кажется, и без его уговоров она решила войти в гарем, — продолжал Сэвэнь Янь. — Говорила, что только там увидит множество сияний человеческой жизни и перестанет скучать. И впрямь — увидела. Всевозможные вспышки человеческих судеб, трагедий, страстей… Она упивалась этим. Казалась совершенно довольной.

Хотела бы увидеть ещё больше — и сожалела, что не всё доступно её глазам.

— Император, государыня, августейшая наложница… Какое несчастье их постигнет, как они будут страдать, плакать, проклинать небо? Ах, как жаль, что не доведётся взглянуть, — так она вздыхала.

Разве это — человек?

— Скажи, это гарем призвал к себе чудовище? Или чудовище само нашло пристанище во дворце? Быть может, и то и другое. Но как бы там ни было, подобные ей — самые глупые из всех.

— Почему же?

— Потому что она мнит себя зрителем. А во дворце нет зрителей. Тут каждый — актёр. Кто-то играет героя, кто-то — злодея, кто-то — всего лишь тень на сцене. Но все вовлечены в бесконечное представление.

— И что, оно длится вечно?

— Нет. Любая пьеса имеет финал.

Евнух выпустил горький дым и сказал:

— Так же, как не бывает династий вечных.

…Весной восьмого года Сюанью, в честь свадьбы князя Лин Яньцзю из Гуйюаня и принцессы Синжун Гао Мяоин, устроили невиданное пиршество. После торжеств посольство Гуйюаня увезло новую невесту из столицы Цзюян.

В тот день Цзылянь сопровождала императрицу Инь к Воротам Полудня, чтобы проводить принцессу. Для августейшей государыни это было исключением, но Синжун была ей близка, и Лунцин дозволил ей этот выход.

Они поднялись на башню и из боковой галереи взглянули на площадь. Под ярким весенним небом шёл строй гуийуанцев в богатых иноземных одеждах. Пройдя через Малые Западные врата, им предстояло дойти до главных, шагая строем — величественно, чинно.

— Ты знаешь эту пьесу? — негромко начала императрица, опершись рукой о беломраморный парапет.

Она рассказывала о девушке из знатного рода, что втайне ходила в городской театр. Там встретила юного чужеземца с редким цветом волос. Зеваки насмехались над ним и хотели прогнать, но девушка назвала его своим слугой — и так они стали смотреть спектакли вместе.

Оба любили театр. Оба смеялись, спорили, восторгались. Юноша показывал ей заморские пьесы, изображал актёров. Дни промелькнули, настал час расставания. Они дали друг другу обещание встретиться вновь. Но когда завеса в очередной раз поднялась, юноша так и не пришёл.

Сообщение История Хуангуйфэй из императорского гарема – Глава третья: Следы слёз на снегу. Часть 8 появились сначала на Asian Webnovels.

— Ложь! Поддельный указ! — закричала она.

— Увы, настоящий, — ответили ей. — Смотри: печать ещё не высохла.

Свиток сунули к её лицу.

— Это подделка! Это всё Гун-ши устроила! Подделать указ — смертный грех!

— Ты ослепла? — бросили ей. — Это подлинная каллиграфия государя.

Увидев твёрдые, властные линии знакомой руки, Дайюй побледнела.

— Ложь… ложь… Лунцин не станет меня казнить!

— Император повелел именно это, Дин. Потому что ты ошиблась.

— Я не ошиблась!

— Ошиблась. Тринадцать лет назад ты влюбилась в юношу по имени Гао Лунцин. Тогда он не был ни наследником, ни императором. Для тебя он был лишь человеком. Но теперь он — император Великой Кай, сын Неба. Ты не смогла принять его новым. Ты всё ещё любишь того, прежнего Лунцина. Это твоя ошибка.

Не любовь была преступлением, а слепая привязанность.

— Если любишь — нужно понять его новое место. Если хочешь быть рядом — должна принять роль, которая этому соответствует. Но ты не изменилась. Ты всё ждала, что он вернётся прежним. Ты жила прошлым, не желая делить с ним будущее.

— Но ведь он сам не хотел быть императором! Его насильно посадили на трон!

— Но он уже на троне. Это факт. Его нельзя отвергнуть. Если не примешь, не сможешь идти вперёд. Отклонишь настоящее — отвергнешь будущее. Лишишь себя завтрашнего дня.

Кто не поднимет взор к завтрашнему свету, тому не будет рассвета.

— Если любишь императора, должна разделить его тяжесть. Он сам страдает от навязанного трона. Но ты лишь утопаешь в своей боли. Поэтому ты и не могла быть с ним до конца. Потому что сама оттолкнула его. Это твой выбор. И вина в этом только твоя.

— Много болтаешь… А сама-то что сделала? — презрительно усмехнулась Дин-ши. — Хочешь быть рядом с Лунцином всегда? Думаешь, способна прожить с ним всю жизнь? — голос Дин-ши дрожал от презрения. — Да ведь ты всего лишь наложница! Лунцин ставит народ и Поднебесную превыше всего. И если станешь обузой — он тебя бросит. Сможешь вынести это? В гареме — сотни женщин, ты для него одна из многих. Ты никогда не сможешь остаться с ним до утра, разделить завтрак, сидеть рядом с ним на людях.

Быть с императором до рассвета, делить утреннюю трапезу — право только императрицы. Все прочие наложницы должны ночью отпускать государя. И на торжествах рядом с ним стояла только императрица; остальные — позади.

Трон и гарем чётко делили: императрица и наложницы. Неважно, сколько любви — статус был непреодолимой стеной.

— Или ты воображаешь, будто станешь императрицей? Мечтаешь, что однажды войдёшь в Хэнчун-гун, и он обнимет тебя на заре, а вы вдвоём разделите утро? Никогда! Ты всего лишь приёмная дочь рода Ли. У тебя нет его крови. Дочь красильщика — надеть на себя фениксовую корону? Такого не будет!

— У меня нет жажды фениксовой короны, — спокойно ответила Цзылянь.

— Значит, всю жизнь будешь только высшей наложницей? Всегда второй, всегда ниже императрицы. Бремя велико, свободы нет, ограничения и обязанности — невыносимы. И тебя это устраивает?

— Да, положение тяжкое. Но, думаю, стоит попробовать.

— Попробовать!? — захохотала Дин-ши. — Значит, отдавать других женщин в постель своему мужу — это для тебя стоит попробовать? Ты безумна! Разделять мужа с другими и оставаться спокойной… Женщина, которая так живёт, не знает настоящей любви! Только не любя Лунцина, можно не ревновать!

— Я тоже ревную, — мягко сказала Цзылянь.

— Тогда почему ты так спокойна?! Разве тебе не хочется убить других женщин!? Разве ты не хочешь обладать им одной!?

— Любовь к мужу — не в том, чтобы держать его в оковах, а в том, чтобы быть с ним заодно.

Тяжелее всех от гарема страдал сам Лунцин. Он хотел быть лишь с любимой, но став сыном Неба, не имел права на это.

Императорский трон был свершившимся фактом. Хоть сердце и рвалось, он обязан был идти вперёд. И потому Цзылянь шла рядом с ним. Если Лунцин страдает — она тоже страдает. Делить горе не менее важно, чем радость. Жизнь полна мук, и никто не вынесет их один. Чтобы выжить, нужен спутник, с кем разделишь боль.

— Никто в мире не сможет обладать императором единолично, — сказала она. — Но стать той, кто прижмётся к его сердцу и разделит с ним беды, может даже наложница.

— Это не любовь. Это всего лишь верность, — презрительно бросила Дин-ши.

— Пусть будет верность. Пусть зовётся, как угодно. Я не держусь за слова. Император идёт вперёд, исполняя свой долг. Я — рядом, и на меня тоже возложена обязанность.

Ни ему, ни ей не было дано свободы. Их связывали цепи долга и положения. Иногда казалось, что они задыхаются. Но от этого не уйти.

Гао Лунцин и Гун Цзылянь должны были жить в этой золотой клетке. Под тяжестью короны, в тесных одеяниях — но с поднятой головой и суровым лицом.

— Пустое, — фыркнула Дин-ши. — Не быть любимой — зачем тогда жить?

Она плюнула.

— Женщина, которую не любят, и женщиной называться не может. Жалкая ты, Гун-ши. Родилась женщиной — и даже любви удержать не смогла. Ты — бесплодный цветок. Расцвела, но никто не взглянул. Увяла — и никто не сорвал. Ты не смогла завладеть ничьим сердцем. Лишь распустилась и исчезла. И чтобы скрыть пустоту, прикрылась великим долгом. Жалкая жизнь, бесцельная.

Цзылянь не ответила. Ибо знала — в этих словах есть правда.

— Но пока рано решать — произнесла она спокойно. — Долгая жизнь впереди.

— В отличие от моей? — Дин-ши криво усмехнулась. — У тебя ожоги, — продолжила она с издёвкой. — Под белилами спрятала, но я вижу.

После обливания серной жижей на правой щеке и плече Цзылянь остались уродливые рубцы. Мастерство Цисян скрывало их, но кожа уже не вернётся прежней.

— Каждый раз, глядя на эти шрамы, Лунцин будет вспоминать меня, — торжествовала Дин-ши. — Будет помнить моё тело. Ты жива — значит, Дайюй никогда не исчезнет из его сердца. Если хочешь отнять его у меня, тебе остаётся лишь самой умереть.

Может статься, Лунцин и вправду никогда её не забудет. Какая бы пропасть их ни разделила, как бы они ни ранили друг друга, он помнил Дайюй такой, какой встретил её юным наследником. А её смерть навсегда доказала: он не может быть никем, кроме императора.

— Я буду жить, — твёрдо сказала Цзылянь. — Пока государь сам не лишит меня жизни.

Она поднялась, взглянула вниз на поверженную Дин-ши.

— Как высшая наложница, я приказываю: бывшая супруга Дин, исполни указ.

Слуга протянул чашу с ядом.

— Отпустите! — выкрикнула она. — Я не позволю кому-то поить меня!

Вырвавшись, она схватила кубок, глянула на Цзылянь с презрением — и осушила чашу сама. С гордым жестом показала пустое дно, бросила кубок.

— Гао Лунцин — мой! — усмехнулась она, кривя губы, смоченные ядом. — Даже сгнив в могиле, я не отпущу его.

И хохотнула, словно плача, сотрясаясь в агонии.

…Снег всё падал. Лунцин стоял с раскрытым зонтом у красной стены. На белом фоне её цвет казался траурным, будто сама императорская обитель облачилась в погребальный наряд. Красный — цвет её смерти.

Позади приоткрылись двери. По плитам шаги приблизились.

— Государь, — Цзылянь остановилась в нескольких шагах, низко поклонилась. — Всё исполнено.

— Так, — ответил он тихо, не поворачиваясь. Его дыхание таяло в снежной пелене.

— Даже яд был лишним, — мелькнула мысль.

Дайюй погибла бы и без того. В косметику в холодном дворце ей давно подмешивали яд. А сама она, чтобы привлечь внимание Лунцина, пила отвары из ядовитых трав. Всё это разъедало её изнутри. Яд в чаше был лишь милосердием.

— Похороните её на горе Мяо, — приказал он.

— Слушаюсь, — склонилась Цзылянь.

Опальных наложниц хоронили на Мяошане, в стороне от императорского некрополя. Туда и отправится Дайюй. Даже смерть не снимала с неё наказания.

— Дин-ши была глупой женщиной, — сказал он.

Ветер унёс голос Цзылянь.

— Но и счастливой. Ведь тот, кого она любила, тоже любил её.

Лунцин не нашёл слов. Стоял в тишине, глядя на мир, в котором белое и красное переплелись.

Слева и справа громоздились дворцы наложниц. За закрытыми дверями кто-то плакал, ронял алые слёзы. Капли падали на холодный камень, словно звон хрупкого стекла.

Сколько ещё смертных приговоров ему придётся вынести? За шесть лет на троне он так и не привык к этому. Но придёт ли день, когда привыкнет? Когда отнимать жизни станет обыденностью?

Гарем — словно топь, пропитанная кровью. Он пытался вырваться, но каждый шаг лишь тянул глубже. Всё сильнее вязли ноги, пока не поднялось к самому горлу. Беспомощный, он тонул. И, протянув руку к свету, нащупал лишь пустоту. Вниз — в бездну.

— Это только начало, — прошептал он.

Воздух жёг горло холодом, словно ножом.

— Подобное будет повторяться снова и снова. Не только я — и ты не сможешь остаться невинной. Мы будем предавать совесть, рвать чувства, шаг за шагом идти вместе с тьмой. И как только руки обагрятся кровью — пути назад не останется. Там, впереди, нас ждут лишь врата ада.

— И всё же… ты готова идти рядом со мной?

— Готова, — без колебаний прозвучал её ответ.

Снег сиял, словно серебро.

— Где государь, там и мой дом. —

Не оборачиваясь, она всё же знала. Взгляд Цзылянь уже перешагнул за плечо Лунцина. Здесь она была не для того, чтобы смотреть на мужа, но чтобы вместе с ним видеть одно и то же. Те, кому не дозволено стоять рядом, всё же могли в своих зрачках хранить одинаковый образ и идти вперёд — по дороге, ведущей сквозь цепь ада, в строгой и торжественной поступи.

Лунцин обернулся. Склонил над ней зонт, коснулся холодной щеки. Под толстым слоем белил он ощутил натянутую кожу — и горло его болезненно сжалось.

— Я не поблагодарю тебя.

Заключённая во дворце, и всё же не утратившая собственного цвета. Так сильна, что сияние её глаз поражало своей ослепительностью.

— Но вместо этого, позволь сказать…

В её взгляде отражался ли Сын Неба? Или просто мужчина?

— Ты — прекрасна.

Она чуть прижала щёку к его ладони.

— Ах, и только сейчас заметили?

— Я видел это всегда — сказал он. — Но в последнее время ощущаю сильнее. Твой цвет — необычайно прекрасен.

— Цвет? Не цветок лица моего?

Цзылянь кокетливо приподняла уголки глаз, нарочито утрируя выражение. Улыбка тронула губы Лунцина.

— Лик твой и так дивен. Но особенно прекрасна — твоя окраска.

— Что за окраска?

— Цвет предельный.

Тот самый глубокий пурпур, что заливает вечернее небо. Он предвещает рассвет и приносит покой ночи, вмещая надежду и умиротворение — единственный и неповторимый цвет. — Я нуждаюсь в тебе, Цзылянь.

Сообщение История Хуангуйфэй из императорского гарема – Глава третья: Следы слёз на снегу. Часть 7 появились сначала на Asian Webnovels.

Дайюй взывала к Лунцину, клялась, что это не случай, что это было злонамеренное убийство её ребёнка. Но он не поверил и ещё обвинил её в буйстве перед императрицей-матерью, за что заключил под стражу.

В заточении ей доставили письмо от наследника И-синя. Вглядываясь в неумелые, но старательные строки, Дайюй услышала от одной из служанок слух — якобы мальчик имеет редкую болезнь, и если он съест орехи, то умрёт. Тогда её озарила мысль: И-синь не должен жить. Ведь если Дайюй снова забеременеет сыном, И-синь станет ему преградой.

Она не жалела о содеянном. Рано или поздно И-синь всё равно погиб бы: слишком уж слаб был его организм. Раз она убрала с дороги изъян, Лунцин должен был возрадоваться. Но он не радовался. Более того, он обругал её злодейкой, обвинил в измене и отправил в холодный дворец.

Дайюй недоумевала. Ведь разве Лунцин не хотел, чтобы именно её сын унаследовал престол? Разве он сам не шептал ей каждый вечер: только тебя люблю, только твой сын мне нужен? Не означало ли это, что других детей он не желал?

Она металась между подозрениями, обидой и ненавистью, пока не пришла к выводу: во всём виновата императрица-мать. Это её козни лишили Дайюй ребёнка и загнали в холодный дворец. А Лунцин, бедный, был вынужден подчиниться матери. Он и сам страдал, и потому избегал её три года — ради её же спасения.

Как же он несчастен…

Но страдания подходили к концу. Надев платье евнуха, Дайюй вместе с евнухом И вышла из холодного дворца и ступила на порог Фансяньского дворца. Лунный свет серебрил дорожки, ведущие вглубь к покоям. Внутри, за занавесями, её ждал он.

Там же дежурила и Хуэй Сян, доверенная служанка Гун-ши. Евнух шепнул ей что-то на ухо, и та покинула комнату.

Дайюй подкралась к ложу. За тонкой занавесью угадывались очертания спящего тела. Она была уверена — это Гун-ши, а значит, сам Лунцин покоился рядом. Дождавшись, когда евнух удалится, она вынула из рукавов крошечный флакон. Там плескалось тёмное масло — серная кислота, добытая хитростью.

Вот оно, средство, которое освободит тебя с трона.

Если она изуродует его лицо, если лишит зрения — старый император лишит его власти и низведёт до простого князя. И тогда Лунцин станет её мужем, как Ван Жиде — той своей единственной наложницы. Только так она могла вернуть его себе.

Осторожно приподняв занавесь, она хотела в последний раз полюбоваться его лицом. Но… это было не то лицо. Испуганная, она наклонилась ближе — и в этот миг чей-то голос насмешливо произнёс:

— Простите, ваша милость, бывшая императрица.

Рука вырвала у неё флакон, плечи были схвачены железной хваткой.

— Кто заплатил больше, тому и служу, — прошипел евнух И, а его люди повалили её на землю.

— Вы сговорились с Гун-ши!? — закричала Дайюй.

— Не с ней. С самим императором.

— Лунцин? Нелепость! Он… он меня любит!

В этот момент из боковой комнаты донеслись шаги. В полумраке показались Лунцин в лёгких ночных одеждах и Гун-ши рядом с ним.

— Как же… ты здесь…? А там…

На ложе было лишь два пустых изголовья.

— Лунцин! Ты обманул меня!?

— А не ты ли сама хотела обмануть меня? — его голос был холоден. — Ты заставила Тунми лгать, будто ты покончила с собой.

— Потому что ты не приходил! Я ждала тебя всё это время!

— У меня нет причин посещать холодный дворец.

— Как же нет!? Разве не потому, что ты меня любишь!?

— Любовь не оправдание. Любить тебя — не значит позволить тебе убить наследника и плести заговоры.

— Всё это в прошлом! Уже три года прошло. Разве стоит помнить о мёртвом ребёнке?

— Ты и вправду стала каменной. Когда ты потеряла своего ребёнка, ты же рыдала без конца.

— То был мой ребёнок. А наследник был сыном Инь-ши. Как же мне оплакивать чужое дитя?

Лунцин вздохнул, его лицо осветилось синим светом лампы.

— Скажи, сколько раз я звал тебя к себе?

— Глупости говоришь! Мы были вместе потому, что любили друг друга!

— И всё же… я звал тебя не один раз.

— Потому что ты не мог без меня!

— Но почему же ты так и не забеременела?

Дайюй онемела.

Лунцин улыбнулся криво, почти с насмешкой:

— Тебе было восемнадцать, когда ты вошла ко мне в дом. Я звал тебя чаще всех прочих, но ты так и не носила под сердцем моего ребёнка. А другие наложницы беременели не раз.

— …Однажды у меня был ребёнок! Это не потому, что я не могу!

— Разумеется. Ты здорова. Просто в твою пищу подмешивали средство против зачатия.

— Что ты сказал!? Кто это сделал!? Это же… императрица-мать!? Она ненавидела меня с первой встречи!

— Нет.

— Тогда Инь-ши, эта завистливая змея!

— Нет, — холодно отрезал он. — Это был я.

Мир перед её глазами провалился во тьму.

— С самой нашей свадьбы, — продолжил он. — Я велел, чтобы в твои блюда добавляли траву, не позволяющую зачать.

— Но… зачем…?

— Потому что я не хотел, чтобы у тебя родился ребёнок. Ты — последняя из рода Жун, уничтоженного по делу Юэянь. Мой отец позволил мне жениться на тебе только при условии, что твои дети никогда не увидят свет.

Слова его были, как приговор.

— Я… я дочь чайного торговца… Что за нелепица?

— Твой отец, Фан Уво, — это Жун Сюаньяо, младший брат Рун Юйхуаня, того самого, кто был казнён в Юэяньском деле. Тогда ему было всего двенадцать. По закону всех мужчин старше пятнадцати казнили, младших кастрировали. Но его отец спас мальчика и вывез тайно. Так он вырос в южных землях, выдав себя за торговца чаем. Женился, завёл детей… в том числе и тебя.

— …Нет… нет! — в отчаянии прошептала Дайюй.

— Наши встречи были не случайны, — добавил Лунцин тихо. — Это твой отец всё устроил. Он подослал тебя ко мне, чтобы отомстить за погибший род.

— Я не знала! Я ничего не знала!..

— Конечно. Ты не та, кто смог бы хранить тайну — произнёс он почти с усталой жалостью. — Но твоя горячность и безрассудство всё сделали за него.

Когда провозгласили установление наследника престола, отец-император открыл Лунцину правду о её происхождении. Сначала Лунцин думал расстаться с ней, хотел отправить её подальше, в иные земли. Но за ней уже следили тайные глаза Восточной канцелярии, и во всей Великой Кай не нашлось бы для неё безопасного уголка. Даже в чужих странах её настигла бы рука убийц. Потому единственным убежищем было оставаться рядом с ним. Лишь рядом с ним её жизнь могла быть пощажена — раз она не произведёт на свет детей.

— …Погоди… Неужели… — холод пробежал по её телу, губы побледнели.

— Верно, — ответил он безжалостно. — Это я велел лекарям вызвать у тебя выкидыш.

Горло сжалось, слова застыло дергались на языке.

— Причину и сама понимаешь. Рождённый тобой ребёнок был бы уничтожен моим отцом. Я лишь решил: если его всё равно ждала смерть, лучше избавить его до рождения.

Беременность возникла потому, что какое-то время в её пищу не подмешивали снадобья.

— Тогдашний старший евнух, служивший при тебе, питал к тебе тайное чувство. Он признался: видел твоё отчаяние, знал, что ты мечтаешь о ребёнке, и от жалости осмелился перестать подсыпать траву.

Сухо, ровно, он произносил эти слова, а каждое резало её грудь огненным ножом.

— Значит… это ты убил его? Ты убил нашего ребёнка!?

— Я был вынужден.

— Вынужден?! Потому что его бы всё равно убил твой отец?! Что за нелепость! Как может император — император! — не дать своей любимой родить ребёнка? Где видано такое безумие!?

— Если бы я восстал против отца, началась бы смута. Двор разделился бы на сторонников государя и сторонников отца-императора. Открытая вражда, тайные козни… Искры вспыхнули бы и внутри, и снаружи страны.

— Да к чёрту всё это! Что мне до смут и распрей! Наш ребёнок был важнее всего!!

Он промолчал.

— …Неужели для тебя страна важнее, чем наш ребёнок? Важнее, чем я?

Ответа не было. Его молчание сказало больше всяких слов.

— Но ты же любишь меня, верно!? Тогда отбрось всё прочее! Трон, государство, народ, всех этих наложниц и жён — всё второстепенно! Сначала я! Я только тебя хочу! Ни титулов, ни дворцов, ни нарядов мне не нужно! Всегда только ты!

Слова рвались из её горла, полыхали в тёмной комнате и тонули в пустоте.

— Ты тоже ведь так думал! Ещё до провозглашения наследника говорил — кроме меня никого не возьмёшь! Ведь и ты хотел только меня! Так почему же ты отвернулся от своего сердца!? Почему не скажешь правду!?

Кипящая кровь ударила в виски, слёзы ярости прорвали глаза.

— Мы любим друг друга! Почему же я не могу родить твоего ребёнка!? Всё неправильно! Всё извращено! Этот трон, эта страна, моё происхождение — какое это имеет значение! Ты ведь любишь меня! Значит, обязан был защищать меня и нашего ребёнка, несмотря ни на что! Нужно было ставить нас выше всего на свете! Любого, кто бы посмел нас оскорбить, ты мог бы казнить одним словом! Ты же император! Заставить их замолчать для тебя — раз плюнуть!

— Я не стану ради тебя править в крови, — тихо отрезал он.

— Тогда откажись от короны! Ты ведь сам не хотел садиться на трон! Зачем тебе держаться за него!? Стань низложенным императором! Будь простым князем, как Ван Жидэ! Тогда мы уйдём вместе, покинем дворец, и ничто — ни отец, ни министры — не помешает нам жить вдвоём, только вдвоём! Разве не так должно быть? Я нужна тебе, ты нужен мне. Мы не можем расстаться! Пусть погибнет всё, но мы будем вместе! Ты и твоя единственная жена…

— Я — сын Неба, — его взгляд, острый и холодный, пронзил её насквозь. — Моё чувство — к Поднебесной, к народу. Ни к тебе.

— Лжёшь! — закричала она. — Ты любишь меня! Не страну, не народ, меня!!

— Тунми, — бросил он через плечо. — Отведите госпожу Дин в Холодный дворец. Её участь решим позже.

Евнух метнул знак, воины потянулись к верёвкам. Но в миг, когда её руки уже скручивали, Дайюй вырвалась, выхватила спрятанный во внутренних складках одежды второй флакон и плеснула содержимым в Лунцина.

Поток едкой жидкости должен был хлынуть на его грудь. Но в последнюю секунду Гун-ши толкнула его в сторону.

— Осторожно! Не подходите ко мне! — крикнула она. На её правом плече и щеке закапала прозрачная жидкость, прожигая ткань и кожу.

— Лекаря! Зовите лекарьа! — приказал Лунцин, но не дождавшись, сам бросился к ней.

— Не надо, государь… — пыталась остановить его Гун-ши, но его сильные руки уже подхватили её и вынесли из покоев.

— Нет! Нет!! — завизжала Дайюй, рвясь вперёд, но воины повалили её на пол. — Рядом с тобой должна быть я! Я, а не эта женщина!!

Её вопль разрывал стены, но Лунцин не обернулся.

Хлопнула дверь — последняя дверь, которую она пересекла как возлюбленная, и за которой окончательно стала низверженной.

Перед ней снова вырастали стены Холодного дворца — того самого, что был достроен ещё при восьмом императоре династии, Цзишине. Говорили, он воздвиг его, когда был вынужден низложить любимейшую наложницу, уже почти ставшую императрицей.

Со временем дворец обветшал. Драгоценные камни, жемчуга, даже черепичные крыши с изразцами были разграблены. И всё же под снежным покрывалом он выглядел ослепительно прекрасным. Снег приглушал затаённые в стенах стоны, укрывал боль белой пеленой. Белый — цвет чистоты и траура. Дворец стоял словно девственница в свадебном наряде и вдова в саване одновременно.

Под завывание метели Цзылянь вошла в зал. Она восседала на верхнем месте, когда её подчинённые, словно звери, втащили в помещение Дин-ши.

— Отвратительно! Отпустите меня! — кричала та, с растрёпанными волосами, в грубой латаной одежде. Макияж давно стёрся, но глаза горели.

— Перед тобой императрица-почётная супруга. На колени! — рявкнул страж.

Но Дин-ши, словно не слыша, стояла прямо, не шелохнувшись. Слуги повалили её и силой прижали к полу.

— Склоняйся перед императрицей!

— Императрица — я! Потому что Лунцин любит только меня! А эта женщина ему чужая. Она лишь наёмная служанка во дворце! — крикнула Дайюй с исступлённым блеском.

Страж уже занёс руку, чтобы ударить её, но остановился под взглядом Цзылянь.

— Верно, — ответила Дин-ши спокойно. — Я всего лишь служанка. Сегодня я здесь по делу.

Без слов Цзылянь дала знак, и страж развернул жёлтый свиток. — Повелением Неба, указ императора! Бывшая супруга Дин, нарушившая запрет, покинувшая Холодный дворец, осмелившаяся врываться в покои и покушаться на жизнь государя, признаётся изменницей. За измену полагается смерть. Однако по милости императора жизнь её была сохранена. Но она не оценила милости, вознамерилась вновь поднять руку против государя. Сей раз пощады не будет. Дин приговаривается к смерти.

Сообщение История Хуангуйфэй из императорского гарема – Глава третья: Следы слёз на снегу. Часть 6 появились сначала на Asian Webnovels.

Она нарочно оставила шкатулку с узором счастливого паука в кабинете. Вскоре Сяньюнь проникла туда, нашла ларец и украла часть содержимого. Тогда-то он и убедился, что на дне вырезан тот самый знак — паук.

Я велела Юйшоу следить за Сяньюнь — и увидела, как та тайком направилась в Жуйминь-гун.

Сяньюнь затаила ненависть к Сюй Лифэй, которая её однажды избила, и потому переметнулась к Цай Гуйфэй.

Выходит, именно Цай Гуйфэй использовала Яна. Но каковы их истинные связи?

— После падения цза-шо-фу, — объяснил Лунцин, — Ян пытался втереться в доверие к Цай-шо-фу и Сюй-дасюэши. Но первый питал к нему отвращение: молва о его грязных деньгах не утихала.

Цай-шо-фу слыл образцом чистоты, словно лотос, поднявшийся из грязи.

Но это лишь личина. По сведениям Восточной Палаты, его слава скромного праведника не мешала ему тайно копить богатства. Мы вели за ним наблюдение, и связь с Яном постепенно проступила наружу.

Великое падение началось с доноса о взятках: тот самый га-шо-фу, что ещё при императоре Ичане возглавлял кабинет, лишился власти. И виновником стал зять — Ян Чжунцзе. Так заключили в Восточной Палате.

Жена из рода Цзя была ревнива, не раз убивала его наложниц. Тесть укорял за это зятя, обличал за пристрастие к разврату. В итоге Чжунцзе возненавидел семью Цзя. Лишился продвижения по службе и, похоже, решил предать. Сговорился с врагом тестя, Цай-дасюэши, и помог ему сместить га-шо-фу. Взамен ждал наград, но продвижение откладывалось — иначе было бы слишком очевидно.

Главным выгодоприобретателем падения стал именно Цай-шо-фу.

Внешне он держал Яна на расстоянии, но разве мог бы тот, как зять опального министра, удержаться в Ханьлине? Тем более, после краха его тестя он неожиданно разбогател. Случайность? Вряд ли.

И вот Ян подал донос: будто Хуангуйфэй его вынудила вручить ей жёлтый терн. А когда узнал, что внутри лишь красное дерево, даже глазом не моргнул, а пытался выставить виновной её, опираясь на рисунок на дне.

Хвала небесам, что я обратилась к князю Жуйдэ. Он сделал великолепную работу, — сказала Цзылянь.

По её просьбе князь изготовил два ларца-двойника. Один — с узором единственного цветка, другой — с парным лотосом. На дне обоих — звёздный Мост сорок. Князь сделал их так изящно, что Лунцин ахнул от восхищения. А сам рисунок моста на донышках выполнила его побочная жена, Тяо-цзинфэй.

Когда Сюй Лифэй ворвалась в Фансянь-гун с криком, Цзылянь позволила ей обнаружить ларец с единственным цветком. Прямо при Яне приказала лекарю вскрыть его и подтвердить, что внутри — красное дерево. Потом втайне подменила его на ларец с двойным лотосом.

Она заранее знала: Ян почует подлог и станет добиваться обыска. Тогда первый ларец доверила на хранение самому императору. А настоящий, с пауком счастья, тем временем подбросила в пустующие покои Жуйминь-гуна.

Слуги из Жуйминь-гуна не выдержали допросов Восточной Палаты и признались: приказ отдала Цай Гуйфэй. Более того, за недавними выкидышами и мертворождениями в гареме тоже стояла она. Её служанки дважды пытались отравить Ань Жоуфэй.

Лунцин лишил Цай Гуйфэй титула и отправил её в холодный дворец. Цай-шо-фу ещё пытался хлопотать за дочь, но ему теперь было не до того: Восточная Палата взялась за его тайники. Чистый чиновник хранил несметные богатства, а в одном месте и вовсе торговал опиумом. Если это вскроется, весь род Цай исчезнет с политической сцены — как некогда род Жун, павший из-за дела о Юэянь.

А что ты думаешь — как нам поступить с Яном Чжунцзе?

— Судьбу чиновника женщина из гарема решать не может, — ответила она императору.

Это был ожидаемый ответ. Цзылянь прищурилась, глядя на пёструю ткань, колышущуюся на ветру.

Если он не замешан в торговле опиумом, можно ограничиться ссылкой.

— Государь милосерден и мудр.

— Но стоит мне вспомнить, как он обошёлся с тобой, и хочется приговорить к смерти.

— Это в прошлом. И к нынешнему делу отношения не имеет.

— Ты его не ненавидишь?

— Ненавидела. Но давно отпустила. Носить в сердце злобу слишком тяжко.

— Ты и вправду умеешь смотреть на жизнь легко.

— Ничуть. Просто я ленива от природы, — она улыбнулась.

В её глазах отражалось весеннее солнце, словно яркие краски расплескались в зрачках.

— А разве ты не любила его когда-то?

— Я вышла за него — и старалась любить. Даже если не могла, то хотя бы уважать. Но это всегда зависит и от того, кто рядом.

Наверное, он оказался мужем, недостойным ни любви, ни уважения.

— А я… — Лунцин хотел было спросить: Я — какой? Но слова застряли в горле.

Нет, он не станет для неё добрым мужем. Не может принадлежать ей одной. И не имеет права любить. Нельзя позволить себе слабость и снова повторить ошибки.

Хоть бы возместить ей утрату сына…

Он слышал, что мёртвого младенца похоронили не у её рода, а у семьи матери её дяди. В императорском дворце запрещались личные поминовения: Цзылянь не могла даже сжечь бумажные деньги для ребёнка. Всё, что ей оставалось, — забыть и отвести взгляд от боли.

— Ты была бы прекрасной матерью.

— Я бы тоже хотела верить в это, — печально улыбнулась она.

— Но я уже ничего не жду. Почти три года пила жёлтый терн. Та единственная ночь, когда я забеременела, была чудом. Даже если отец не подсыпал бы мне абортирующих трав, неизвестно, родила бы я. Долгое употребление яда вызвало нарушения цикла, и даже если зачать, вряд ли смогла бы выносить…

— Нет, я хотел сказать: ты уже мать, — мягко перебил её Лунцин.

Она вскинула тонкие брови, в глазах — недоумение. Он коснулся её щеки — холодной, гладкой, как нефрит.

— Все дети, рождённые в этом дворце, — твои дети, Хуангуйфэй. Не уничижай себя. Ты уже мать. И, более того, ты обладаешь душой истинной матери.

Он хотел, чтобы она родила собственного ребёнка. Если уж им не суждено разделить любовь, то хотя бы это. Но сбудется ли — решит небо. Лгать ей он не желал.

— Будь хорошей матерью, Хуангуйфэй. Можешь не любить меня. Главное, чтобы наши дети любили тебя. Тогда твоё место будет незыблемым.

Любовь мужчины переменчива, а материнская привязанность вечна. Даже если его чувства к ней изменятся, дети будут опорой.

— Вы говорите так, будто запрещаете мне любить вас.

— Именно так. Я недостоин твоего почтения.

Он кончиком пальца коснулся уголка её глаза, будто вытирая слезу, и заглянул в тёмные зрачки.

— Запомни: играй со мной, используй меня, но не смей любить. Мы не пара, а лишь колесо и ось, поддерживающие друг друга. Между нами может быть доверие — но не любовь.

— Жестоки вы, государь, — Цзылянь засмеялась сквозь слёзы. — Даже мечтать не позволяете…

Говорить: только тебя люблю, только с тобой хочу разделить жизнь, — легко. Сладкие слова даются без труда, но всё это — пустота. Государь рождён не ради любви, а ради страны. Чтобы оберегать народы девяти провинций, он обязан в случае нужды пожертвовать любым человеком. Будь то любимая жена, обожаемый сын, брат, сестра, родители — даже он сам. Поэтому он не вправе давать никаких обещаний. Лёгкий шёпот тех слов, которых жаждет Цзылянь, был бы обманом её доверия.

— Я и раньше говорил: я человек холодный. Ни нежности, ни страсти во мне нет. Но даже так — я твой последний мужчина. Пока я сам не отвергну тебя, ты не имеешь права покинуть меня. Пока я нуждаюсь в тебе, ты должна служить мне. Да, это жестоко. Но именно потому, что ты — такая, какая есть, я могу быть спокоен, отдавая тебе приказы. Ты — женщина, которая сумеет сама выстроить своё счастье.

Дайюй так не смогла. Она не знала, как защитить себя, и погибла в собственных же кознях.

— Я хоть и не человек, но хочу, чтобы ты была счастлива. В этом дворце нет никого, кто желал бы тебе долгой жизни больше, чем я, Гао Лунцин.

Цзылянь опустила глаза. Лунцин, заметив, как у неё задрожали ресницы, коснулся пальцами упавшей слезинки.

— Ты только слушаешь, а я всё сам и сам болтаю.

— Император ведь и есть самодур.

— Не передёргивай. Я ведь всерьёз.

— Сердиться заставишь.

— А вон ты улыбаешься.

— Поразительно. Государь — настоящий упрямец.

Подведённые кармином веки приподнялись, и влажная улыбка во взгляде пронзила Лунцина.

— Я ненавижу вас, государь. И буду ненавидеть до самой смерти.

— Даже больше, чем Яна-шицзяна?

— По сравнению с вами он — святой.

Её ослепительная улыбка притянула его. Он прижался к её алым, как жар-птица, губам. Тепло переплелось с теплом, ясность растворилась в ясности. Их взгляды снова встретились — и он невольно улыбнулся.

— Ты и вправду неудачно выбрала мужчину. Наверное, это возмездие за грехи прошлой жизни.

— А вы? Какой грех совершили в прошлой жизни? Не родиться наследным принцем — и должны были остаться титулом князя, жить спокойно. А по какому злому року вы оказались на троне? Даже несчастье должно иметь предел.

— Мы — люди, от которых отвернулось небо. Всё, что нам остаётся, — держаться друг за друга и вместе шагать сквозь беды.

— Пусть и против воли.

Они переглянулись и рассмеялись. В этот миг к ним подскочил Тунми, услужливо хихикая.

— Простите, что прерываю радость, но из Холодного дворца пришла срочная весть.

Светлая лёгкость мгновенно испарилась.

— Говорят, госпожа Дин покончила с собой.

С восшествием Лунцина на трон и возведением Дайюй в титул императрицы-почётной супруги, она по-прежнему оставалась его единственной любимицей. Ревность и вражда прочих наложниц и жён нисколько её не смущали — напротив, чем больше зависти и ненависти вызывала она, тем явственнее было доказательство его любви.

Но странным оставалось одно — Дайюй никак не могла зачать. В то время как другие наложницы одна за другой беременели, Дайюй, хотя и пользовалась почти ежедневной близостью императора, не подавала ни малейшего признака беременности. Она жаждала подарить Лунцину сына. В её представлении ребёнок должен был ещё крепче связать их судьбы.

И вот, спустя три года ожиданий, это случилось — Дайюй забеременела. В ней воплотилась любовь, которой Лунцин её одарял. Охваченная счастьем, она молилась, чтобы родился мальчик. Ведь сын Лунцина и Дайюй обязан был стать наследником престола и однажды — могучим императором, подобным самому Лунцину.

Каждый день она ласково гладила округлявшийся живот и шептала слова нежности ребёнку в утробе. Но однажды резкая боль пронзила её, и, очнувшись, она обнаружила себя на ложе, а рядом — сидящего у изголовья Лунцина.

— Не печалься. У нас ещё будет шанс — сказал он.

Но нерождённый наследник — будущий император — умер, так и не появившись на свет. В одно мгновение её мир погрузился во тьму. Надежды рухнули, а сердце вспыхнуло яростью. Кто-то приложил к этому руку! Кто-то, сгорая от зависти к её исключительной любви, устроил падение. Дайюй начала подозревать всех: и служанок, и евнухов в Фансяньском дворце, и льстивых евнухов, и саму императрицу-вдову Ли, и наложницу-соперницу Цай, и коварную Сюй Лифэй, и даже дорогую ей, почти как сестру, Лин Нинфэй. Никто не внушал доверия. Но дворцовые власти объявили происшествие несчастным случаем.

Сообщение История Хуангуйфэй из императорского гарема – Глава третья: Следы слёз на снегу. Часть 5 появились сначала на Asian Webnovels.

— Не клевещи, Лифэй! Такую вещь подбросить легко. Ясно же — кто-то хочет меня погубить и нарочно спрятал её в Жуйминь-гун.

— Верно! — подхватил Ян Чжунцзе. — Ведь именно я вручил эту коробочку Хуангуйфэй, а не Цай Гуйфэй. Должно быть, Хуангуйфэй велела сделать точную копию, на дно которой нанесли узор Чёрного моста сорок, а внутрь сандал положили. Копию держала при себе. А настоящую спрятала в Жуйминь-гун, чтобы обвинить Цай Гуйфэй. Доказательство простое: коробочка, найденная в Жуйминь, в точности такая же, как у Хуангуйфэй. Как же дар матушки вдруг оказался неотличимым от моей?

— В точности? — протянула Цзылянь, насмешливо. — Ян-шицзян, посмотри лучше.

Она указала на стоящую на столике шкатулку. Крышка была плотно закрыта, и на густом алом лаке отчётливо виднелся узор — двойной лотос на одном стебле.

— У твоей была одиночная цветущая чашечка. А у моей — близнецы. Называть это одинаковым — уж очень натянуто.

— Этого не может быть! — закричал Чжунцзе. — Ведь ещё недавно у неё тоже был одинокий лотос! Она поменяла, пока Дунчан обыскивал покои!

Он обвёл зал взглядом, ища поддержки.

— Все видели! Совсем недавно у неё на крышке был не двойной цветок, а один-единственный! Это ведь была та самая копия, которую сделал я! Разве не так?

Жёны переглянулись, зашептались.

— Правда ли там был один цветок?..

— Да кто ж разглядывал?..

— Вспомните! Разве не точь-в-точь как эта?

Чжунцзе держал шкатулку, найденную в Жуйминь, и подсовывал её всем по очереди. Но отклика почти не было.

— Государь ведь видел своими глазами! Держали в руках!

— Я лишь на дно взглянул, — холодно сказал император. — Узор на крышке не рассматривал.

— Тогда нужно обыскать Фансянь-гун! Там непременно найдётся коробочка с одиночным лотосом! Хуангуйфэй сначала нарочно выставила её, доказала, что внутри сандал, а на дне мост сорок — чтобы вбить всем в голову ложную картину. А потом, пока Дунчан обыскивал Жуйминь, подменила на двойной лотос. Если же в её покоях найдут второй ларец с одним-единственным цветком — всё станет ясно! Враньё о даре матушки рухнет. Она просто воспользовалась моей шкатулкой и ловко всё обставила! Ведь не странно ли — чтобы две вещи из разных рук оказались совершенно одинаковыми по форме, размеру и узору? Этого не бывает!..

— Ян-шицзян.

Грозный голос императора пронёсся над залом.

— Ты хочешь, чтобы я поверил тебе? Тебе, что уже пытался меня обмануть?

Словно клинок полоснул горло, Чжунцзе осёкся, лишился дара речи.

— Сначала твердил, будто Хуангуйфэй грозила тебе и заставила передать ей жёлтый терн. Потом изменил рассказ — уже Сюй Лифэй угрожала. А теперь трава всплывает в Жуйминь. Так где же правда? Кто стоит за этим — Хуангуйфэй, Сюй Лифэй, Цай Гуйфэй? Или кто-то ещё?

— Это была Хуангуйфэй! — выкрикнул он отчаянно. — Клянусь небом и духами, всё, что сказал — истина!

— И при обыске Фансянь-гун непременно найдут одиночный лотос?

— Несомненно! Но обыскивать нужно не только покои, но и людей. Слуги, евнухи, фрейлины могли спрятать при себе.

— Сэ-гунгуан! Обыскать Фансянь-гун досконально. И людей тоже.

Чжунцзе был уверен: судьба Цзылянь решена.

Но спустя время Сэ-гунгуан вернулся с докладом:

— Ничего не найдено.

— Не может быть! — Чжунцзе взвыл. — Оно где-то есть! Коробочка не исчезнет сама собой! Государь, велите обыскать саму Хуангуйфэй! Она наверняка спрятала при себе!

— Обыскать Хуангуйфэй, — коротко приказал император.

Цзылянь увели в соседнюю комнату. Вернувшись, евнух поклонился:

— При ней ничего нет.

— Тогда… это Е-гунгуан! — выкрикнул Чжунцзе, бледнея. — Он прослыл корыстным, мог подкупиться Хуангуйфэй и спрятать шкатулку!

Император велел обыскать и Е-гунгуана. Но и там — пусто.

— Значит, есть сообщники среди прочих жён или их прислуги! Они ведь и не думали, что их будут проверять…

Слова застряли у него в горле. В висках стучала кровь.

Неужели остался ещё один — тот, кого проверить нельзя?..

— Ты всё ещё врёшь! —

Император с яростью швырнул шкатулку прямо в Чжунцзе. Та с силой ударила его в грудь, и из неё фонтаном брызнул буро-красный порошок, рассыпавшись по ковру с узорами уток-мандаринок.

— Я сделал, как ты сказал: обыскал Фансянь-гун — ничего. Проверил саму Хуангуйфэй и Е-гунгуана — тоже пусто. Теперь ты зовёшь рыться в других жёнах и их слугах. Сколько ещё мне слушать твои бредни?! — Довольно! — голос государя раскатился, будто молот ударил по камню.

— Сэ-гунгуан, отвести его к Вэньмэнь!

Ворота Вэньмэнь — главный вход в город Цзюян. Отправить туда значило одно.

— Государь, пощади! Лишь не к воротам…! —

Чжунцзе рухнул ниц, лбом бился об пол. По лицу его катился липкий пот.

Так меня ждет… дворцовая порка?!

Император — отец, министры — сыновья. Оскорбив государя, слуга навлекал на себя кару — порку бамбуковыми палками. Тяжкий обычай, нигде не записанный в законах. Наказание вершил Сылий-цзянь, удары наносили стражи Цзинь-и-вэй, а смотреть обязывали всех чинов.

Чжунцзе, которого с детства превозносили как божественного отрока, некогда вошедшего в тройку лучших на экзаменах, — и вот теперь его поведут, как простого преступника, под хлысты и палки, чтобы живьём изуродовать кости и кожу, выставив на позор…

— У меня нет времени слушать твои оправдания. Уведите его!

— Государь! Помилуй! Я лишь орудием стал…!

— Постойте.

Голос — ровный, как натянутая струна, и звонкий, словно щипок по ней, пронёсся по залу.

— Ян-шицзян глуп и не ведает меры. Он осмелился обмануть государя — за это и десять смертей мало. Но верно и то, что он верно служил Вашему Величеству. Считаю, порка может быть слишком суровым приговором.

— Ты уж слишком милосердна, Хуангуйфэй, — холодно отозвался император и скосил взгляд на сидевшую рядом Цзылянь.

— Этот человек упорно лгал, пытался оклеветать тебя, выставить за кулисным злодеем. Почему ты его защищаешь? Неужели… сердце твоё всё ещё помнит его?

— Я думаю не о нём, а о государе, — Цзылянь поднялась, откинув рукав тёмно-синего шёлка, и склонилась на колени перед троном. — Ради доказательства невиновности одной наложницы — карать чиновника на глазах у двора… это уронит величие престола.

— Встань, — повелел государь. Убедившись, что она вернулась на своё место, он посмотрел вниз на дрожащего Чжунцзе.

— Мне это неприятно, но ради Хуангуйфэй пощажу тебя. Тебе не уготован бич.

— Благодарю за милость! — взмолился тот.

— Благодари не меня, а Хуангуйфэй.

— От всего сердца благодарю вас, госпожа! — Чжунцзе поклонился ей до земли.

Но ледяной голос императора обрушился сверху:

— Довольно, Ян-шицзян. Это твой последний шанс. Назови, кто стоит за тобой. Если снова вздумаешь юлить, говорить, будто действовал один… ты сам знаешь, чем это кончится.

Чжунцзе продолжал биться лбом об пол, губы исказила кривоватая усмешка.

Что за фарс…

Государь напускал на себя гнев, а Цзылянь — защищала. В итоге он, спасённый её милостью, уже не мог вновь оклеветать её: иначе его потащили бы к воротам, на казнь палками. Всё складывалось так, что ему оставалось лишь назвать другое имя. Даже понимая, что играет на руку императору и этой ненавистной женщине.

— Вашему Величеству докладываю… Жёлтый терн я вручил Хуангуйфэй… по велению Цай Гуйфэй.

Ах, как тошно… почему, почему эта ненавистная женщина до сих пор жива…

— Ну что ж… хоть и далеко до совершенства, но для начинающего сойдёт, — пробормотал Лунцин, вскинув взгляд к тонкой газовой ткани, развешанной под навесом.

Это была лёгкая ро, окрашенная методом цзя-се. В такой технике два дощечка с вырезанными узороми зажимали ткань, а затем через отверстия на задней стороне вливали краску. Цзылянь заранее предупреждала: для новичка этот способ слишком сложен. Но, попробовав более простые узлы и восковое окрашивание и добившись успеха, он решился на новое испытание.

Результат, впрочем, вышел удручающим. Краски, видимо, налил слишком много, доски зажал слабо, и рисунок расплылся: пятна, разводы, уродливые смазанные тени.

— Всё потому, что вы выбрали слишком сложный узор, — мягко сказала Цзылянь. — Были же и попроще.

— Но мне по душе именно этот. Символ счастья.

На дощечке были вырезаны два оленя под виноградной лозой. Виноград — богатство и долголетие, олени — согласие и долгая жизнь. Но на ткани всё исказилось: виноградины слились в багровые пятна, олени вышли с толстыми головами, почти как чудища.

— Ну а у тебя — загляденье — сказал Лунцин, взглянув на её работу.

Рядом сушилось её полотно — такое же по исходному узору, но в её руках оно превратилось в шедевр. Яркая лоза, изящные олени цвета каштана — всё было ясно и красиво.

— Если вам нравится, примите в дар, — улыбнулась она.

— А я тогда в ответ — поднесу тебе моё творение, — усмехнулся он.

— О, как я счастлива! Благодарю государя! — она склонилась в поклоне.

Интерес императора к её рукоделию возник месяца три назад. Случайно, бродя без дела, он зашёл в Фансянь-гун и увидел, как она окрашивает шёлк методом узелкового крашения. Простое, но красивое занятие увлекло его. Цзылянь терпеливо показала азы, и, к его удивлению, получилось удачно. Затем он попробовал многослойное окрашивание, выводил иероглифы воскованной техникой. Пусть не как у мастера, но для украшения комнат хватало. С каждым разом он втягивался всё больше.

Но цзя-сэ оказалось совсем иным. Вливание краски в каждую выемку — дело кропотливое. Он оказался бессилен.

— Видимо, чтобы освоить цзя-сэ, потребуется время. Придётся признать тебя своей наставницей — сказал Лунцин.

— Моё учение сурово, — лукаво ответила она. — Если не боитесь — прошу.

— А ведь до сих пор ты была со мной довольно мягка.

— Потому что вы ещё не мой ученик. С учениками я — строгий мастер.

— Тогда прошу хоть немного пощады.

— Всё зависит только от вас, государь.

В солнечный весенний день она улыбалась — и казалось, будто вся прошлая буря никогда не происходила.

— Я вручил Хуангуйфэй жёлтый терн по приказу Цай Гуйфэй, — публично признался Ян Чжунцзе.

Она, разумеется, станет отрицать. Но и не нужно было иного. Достаточно повода обыскать дворец Жуйминь.

Три месяца назад Цзылянь уже рассказала Лунцину о том, как Чжунцзе пытался поднести ей заморское средство.

— Ясно, что это чья-то ловушка. Пусть пока полежит, посмотрим.

Открыв шкатулку, она сразу поняла: то был жёлтый терн.

— Ян Чжунцзе недоглядел. Думал, я ничего не смыслю.

Когда-то, будучи его женой, она сама подверглась этому яду.

— Лишь после развода узнала правду. Вернувшись в отчий дом и обнаружив, что ношу дитя, я снова пришла в семью Ян. Хотела поговорить… но меня выставили. А в тот же вечер я тайком услышала, как Чжунцзе говорил со своей наложницей.

Эта женщина не может быть беременной, — насмешливо произнёс он. — Она три года пьёт жёлтый терн. Рожать уже не способна.

В её обычный отвар для согревания крови он подсыпал траву. Ту самую — жёлтый терн из Центральных равнин.

Когда я узнала, что такое жёлтый терн, — кровь застыла в жилах. Я исправно пила, назначенный отвар и недоумевала, почему не наступает беременность. Ни разу не заподозрила лечащего лекаря… какая же я была глупая.

Тот лекарь давно уже брал взятки от Чжунцзе.

За несколько месяцев до развода я заметила странные действия у одной служанки. Спросила — призналась, что воровала мой отвар и продавала его. Если бы это предали огласке, её бы жестоко наказали. Я скрыла проступок, решив, что всё равно супруг ко мне не приходит, и я почти смирилась с тем, что не стану матерью. С тех пор прекратила пить согревающий кровь отвар.

В ту ночь Чжунцзе, пьяный до беспамятства, впервые за долгое время зашёл в покои законной жены — должно быть, принял её за любимую наложницу. И, вероятно, именно тогда она зачала ребёнка. Цзылянь рассказывала об этом так, словно речь шла о пустяке.

Ян-шицзян умён и расчётлив. Теперь, когда я стала императорской наложницей, он бы не посмел приблизиться без поддержки. Значит, за ним стоит кто-то ещё.

Цзылянь подменила содержимое ларца с цветком лотоса на простое красное дерево. И этот кто-то, конечно, понимал: я не стану бездумно глотать поднесённое средство. Он наверняка предполагал, что я сделаю обратный ход и оберну его интригу против него же.

Сообщение История Хуангуйфэй из императорского гарема – Глава третья: Следы слёз на снегу. Часть 4 появились сначала на Asian Webnovels.

По знаку наложница подала вперёд поднос с двумя расписными ларцами.

— Ларец с лотосом — Хуангуйфэй, а с бабочкой держала Инэр. Я велела Фэю проверить: содержимое обоих оказалось одинаковым.

— Фэй тайи, верно ли сказано? — спросил государь.

— Так и есть. Несомненно, — услужливо кивнул тот.

Но вдруг раздался звонкий смех, как перезвон колокольчиков.

— Ты смеёшься, Хуангуйфэй?

— Смеюсь над Фэем. И в Тайи-юань нашёлся столь бездарный лекарь — просто смешно, — ответила Цзылянь, прикрыв улыбку длинным золотым ноготком.

— В этих ларцах вовсе не то, что вы думаете. Это суфан — сандал. Он разгоняет кровь и регулирует месячные, но никак не вызывает ложной беременности. Наоборот — это лекарство, чтобы месячные шли как положено.

— Нет! — возразил Фэй. — Я проверял: там несомненно жёлтый терн, привезённый с Запада.

— Ах, правда? Ну, прошу, взгляни ещё раз.

Фэй открыл лотосовый ларец, понюхал красноватый порошок, попробовал на вкус — и тут же переменился в лице.

— Действительно… сандал.

— Вот видишь, — улыбнулась Цзылянь. — А теперь пусть посмотрит Шэн тайи.

Второй лекарь так же проверил и подтвердил:

— Это суфан.

— Чтобы не ошибиться, взгляните и в другой ларец, — предложила Цзылянь.

Шэн тайи открыл бабочкин ларец, тщательно исследовал содержимое и сказал:

— А вот здесь действительно западный жёлтый терн. В отличие от местного, он способен остановить месячные, даёт ложный признак беременности. Но в основе это противозачаточное средство; злоупотребление им может вызвать бесплодие…

— Что ты сказал?! — Сюй Лифэй пронзительно вскрикнула и повернулась к служанке. — Инэр! Ты давала мне это?! Слуги! Отрубите ей руки! Сдерите кожу с лица!

— Успокойся, — мягко произнесла Цзылянь.

— Скажите, Шэн Тайи, через какое время, постоянный приём этих препаратов, может привести к бесплодию у женщины?

— Зависит от организма. Обычно — от полугода до года.

— В Записях Ланьши указано: у Сюй Лифэй месячные были вплоть до восьмого месяца, а прекратились только в девятом. То есть ей подмешивали терн не более полутора месяцев. Так что можешь быть спокойна, сестрица.

В гареме все циклы жён и наложниц тщательно фиксировались — в особых книгах, Ланьши-чжу.

— Какая же это радость! — с досадой ударила кулаком по столику Сюй Лифэй. — Даже от одной мысли, что мне подсыпали противозачаточное, кровь стынет!

— Но странно другое, — заметил Шэн тайи. — Почему в ларце Хуангуйфэй оказался сандал, а у Инэр — жёлтый терн? Не значит ли это, что приказала вовсе не она?

— Нет! Именно Хуангуйфэй! Я сама видела, как она взяла половину порошка из своего ларца и пересыпала в мой! — выкрикнула служанка.

— Тогда почему содержимое разное?

— Наверное, чтобы сбить со следа…

— Но чем это доказать? — насмешливо спросила Цзылянь.

Инэр задохнулась и осеклась.

— Я докажу, — раздался голос Чжунцзе.

Все взгляды устремились на него.

Он знал: Цзылянь хитра, несомненно попытается подменить. Так и случилось: позволила отыскать ларцы, но в одном — безобидный сандал, чтоб выставить себя невинной.

Но факт передачи ларца остаётся неизменным.

— В ночь праздника Цици я сам передал ей этот ларец с жёлтым терном.

— Не припоминаю такого, — спокойно сказала Цзылянь.

— Не лгите, госпожа. Вы приняли его у меня и даже сказали: Вижу, можно использовать не только для себя, но и во благо другим.

— Ты, верно, путаешь меня с кем-то.

— Значит, Вы намерены отпираться? Государь, взгляните: на дне лотосового ларца должен быть выведен чёрный узор паука счастья.

— Тунми, — кивнул император. Евнух взял ларец, перевернул и нахмурился.

— Паук счастья?.. Но ведь здесь изображено совсем другое.

— Дай-ка мне. — Государь взял вещицу, разглядел и приподнял бровь. — Янь-шицзянь, ты это называешь пауком?

Дно с изогнутым рисунком повернули к свидетелю. Там была выведена вовсе не паучья фигура, а мост журавлей через реку Млечного Пути.

— Этот ларец подарила мне мачеха, — произнесла Цзылянь с мягкой улыбкой. — Она нарисовала Вороний мост, желая, чтобы государь всегда был рядом. А я храню в нём лекарства для регулирования кровотока.

— Этого не может быть! — лицо Чжунцзе перекосилось. Он был уверен: это тот самый ларец, что отдал ей. Роспись лотосов совпадала полностью.

Но… подменено было не только содержимое.

Паук стал мостом. Жёлтый терн — сандалом. Всё переменилось.

— В чём же дело, господин Ян? Где тот жёлтый терн, о котором вы твердили, будто передали Хуангуйфэй?

— Это… — пролепетал он, ощущая, как вокруг смыкается ловушка, будто сам он, расставив сети, угодил в них.

— Но странно, — продолжил император. — С чего вдруг Фэй тайи мог спутать сандал с жёлтым терном? Они так похожи?

— Внешне и по запаху — да, — спокойно объяснил Шэн тайи. — Легко перепутать. Но стоит попробовать на вкус — и различие очевидно: у сандала сладость, у терна — жгучая горечь.

Цзылянь медленно повернула голову и посмотрела прямо на Фэя.

— Фэй тайи, вы — лекарь. Неужели сладкое от острого различить не можете?

— Ваше высочество… прошу прощения, это я недосмотрелся и поспешил с выводом…

— Вот как? А может, вы заранее знали, что в ларце лежит сандал?

— Что вы говорите! Я никогда не видел этой шкатулки!

— Даже если не видели, могли слышать от кого-то. Кстати… позавчера случилась странность. Я каждый день пополняю порошок в своём ларце сандала, чтобы количество оставалось прежним. Но позавчера его вдруг стало меньше. А ведь после приёма я всегда сразу пополняю. Что же это? Неужели кто-то украл?

Она нахмурила тонкие брови и подняла глаза на своего евнуха Сяошу.

— Позавчера я принимала у себя одну сестрицу. Кого же именно?

— Это была Сюй Лифэй, госпожа, — почтительно ответил тот.

— Ах да, — улыбнулась Цзылянь. — Я показывала ей новые рулоны окрашенного шёлка.

— Вы… вы намекаете, что я украла сандал?! — Сюй Лифэй воскликнула возмущённо.

— Мы всё время беседовали, так что у тебя возможности не было. Но вот твои евнухи? Один миг — и никто не заметит, если кто-то исчезнет. Ты ведь всегда приводишь толпу пригожих мальчиков. Сяошу, а не встречался ли кто из них у моего кабинета?

— Да, госпожа. В тот день я видел там Сяньюнь. Он сказал, будто возвращался из уборной, да сбился с дороги.

Во дворце сменить одежду значило отправиться в уборную. Юные евнухи, чьё тело ещё не окрепло после оскопления, часто страдали недержанием, и потому им позволяли отлучаться чаще.

— Сяньюнь — это кто?

— Это… это я, госпожа, — робко выступил вперёд десятилетний мальчик с нежным лицом.

— Значит, это ты украл сандал?

— Н-нет… я…

— Не скажешь правду — поручим допрос Сяошу. Он ученик самого Чжяо-гунгуана, перенял всю жестокую школу. В отличие от меня, профана, он знает, как развязать язык.

— Госпожа будьте спокойны. Я заставлю его сознаться, — процедил Сяошу, и взгляд его сверкнул, как клинок.

Сяньюнь вздрогнул всем телом, будто его дернули за невидимую струну.

— Я… я украл! По приказу… украл порошок из ларца с лотосами…

— По чьему приказу?

— По… по приказу Сюй Лифэй…

— Не смей лгать! — взвизгнула она. — Я никогда не приказывала такого!

— Кто же из вас лжёт? — протянула Цай Гуйфэй, лениво играя с золотым напёрстком на ногте. — Может, ты сама всё устроила? Сыграла жертву, будто бы Хуангуйфэй подставила, а сама желала вызвать жалость государя?

— Пить средство, способное сделать бесплодной? Зачем мне так калечить себя?!

— Ах, бесплодие наступает только через полгода-год постоянного приёма, — усмехнулась та. — А ты пила всего полтора месяца. Наверняка всё просчитала.

Не успела Сюй Лифэй возразить, как Цай Гуйфэй продолжила:

— Ты ведь давно враждуешь с Хуангуйфэй. Бьёшь и губишь своих служанок, за что она не раз тебя отчитывала. Обиды накопились?

— Верно! — вдруг выкрикнул Сяньюнь. — Госпожа моя не раз говорила: Когда-нибудь я её уничтожу! Она сама сказала, что если подсыпать себе противозачаточное, можно и жалость государя вызвать, и вину на Хуангуйфэй свалить…

— Сяньюнь! — закричала Сюй Лифэй. — Как ты смеешь клеветать на хозяйку?! Предатель!

— Я… я только правду сказал, — всхлипнул тот.

— Значит, всё это дело рук Сюй Лифэй, — подвёл итог император. — Она заставила и Фэя, и Сяньюня лжесвидетельствовать?

— Так и есть, — кивнул мальчик. Фэй тайи рухнул на колени и забил лбом об пол.

— Виноват, виноват! Она мне пригрозила — я не посмел ослушаться…

— Лжёшь! Я тебя не шантажировала! — кричала Сюй Лифэй.

— Спорить бесполезно, — холодно заметил император. — Хуангуйфэй, поручим это дело Гунчжэн-сы? — Прежде хочу спросить, наставник Ян, отчего вы лгали о жёлтом терне? Тоже по приказу Сюй Лифэй?

Под тяжёлым императорским взором тело Ян Чжунцзе обмякло, и он рухнул на землю.

— Виновен! Виновен, государь! Меня, как и Фэя, принудила она …

— Ложь! — завизжала Лифэй. — У нас никогда не было связи!

— Сяньюнь, Фэй тайи, Ян Чжунцзе — все трое говорят, что действовали по твоему приказу. Не унижай себя напрасными отрицаниями. Признай вину — и проси пощады.

— Трое твердят — и выходит тигр, — насмешливо протянула Цай Гуйфэй. — Но может, ещё рано делать выводы?

Цзылянь поставила изящную чашку на столик и вздохнула.

— Что ж, другого выхода нет. Пусть Гунчжэн-сы проведёт полное расследование во всех дворцах.

— Во всех?! — изумились наложницы. — Но тайники с терном только у Сюй Лифэй!

— Доказательствами могут быть не только травы. Возможно, найдутся письма или вещи, подтверждающие связь с кукловодом, — возразила Цзылянь.

— Тогда зачем рыться везде? — не удержалась Ань Жоуфэй. — Подозреваемая одна — Сюй Лифэй.

— Это несправедливо, — мягко сказала Цзылянь. — Ведь, как и я, она может быть жертвой оговора. Чтобы всем было по правде, проверим всех.

Жёны переглянулись, и в их глазах вспыхнуло недовольство.

— Я понимаю вас, — продолжила Цзылянь. — Никому не приятно, когда переворачивают его покои. Но ведь куда страшнее — оказаться оклеветанной. Чтобы снять всякое подозрение, лучше самим помочь следствию.

— А если ничего не найдут? — равнодушно бросила Сусянь-фэй.

Цзылянь одарила её нежной улыбкой:

— Так ведь тем лучше. Докажете, что вы безупречно верны. Государь, согласитесь? Если обыски ничего не выявят, пусть дело будет закрыто.

— Хуангуйфэй! — вскрикнула Сюй Лифэй. — То есть ты хочешь оставить безнаказанным того, кто подсыпал мне противозачаточное?!

— Истина не всегда приносит благо, — мягко сказала Цзылянь. — Раз беда не случилась, лучше не множить смуту. Ты молода, красива. Уверена, скоро у тебя родится дитя.

И, не слушая больше её возмущений, Цзылянь обратилась прямо к императору:

— Как прикажете, государь?

— Нет, — отрезал он. — Этого мало. Пусть займётся не только Гунчжэн-сы, но и Дунчан.

— Но ведь делами гарема ведает только Гунчжэн-сы, — мягко напомнила Цзылянь.

— Ни дело с коробочкой для румян, ни происшествие с Сусянь-фэй Гунчжэн-сы разрешить не сумело. На сей раз подключим Дунчан. Тунми, передай приказ Сэ-гунгуану: обыскать дворец Жуйминь и все покои прочих наложниц — искать всякие подозрительные вещи. А до окончания обыска Фансянь-гун запереть. Никому из жён выходить не дозволено.

Сэ-гунгуан предстал перед государём лишь спустя час.

— Нашли что подозрительное?

— Нашли вот это.

Евнух протянул расписную лакированную шкатулку. Е-гунгуан принял её и передал в руки государя.

— Уже показал нескольким тайи. Все они единогласно признали: внутри — жёлтый терн заморского происхождения.

На алой лакированной поверхности сиял узор лотоса, поднимающегося из ила.

— Да это ведь… — нахмурился государь. — Та самая коробочка, которую Ян-шицзян уверял, будто вручал Хуангуйфэй?

Он показал дно шкатулки собравшимся. В ладони императора лежал крошечный красноватый диск, и на нём чернела лакированная свадебная паучиха.

— Этого не может быть…

Чжунцзе будто окатило ледяной водой. Он сжался в комок, весь задрожал. Шкатулка, что должна была быть при Цзылянь, вдруг всплыла совсем в другом дворце.

— Где её нашли?

— В зале для умываний дворца Жуйминь.

Все взоры обратились к одной. Лицо Цай Гуйфэй побледнело, щеки застылы.

— Наверное, ошибка… Я и не знаю, что это за вещь! — Ошибка? — Сюй Лифэй взвизгнула. — Да это же неопровержимое доказательство! Ты заодно с Ян-шицзяном, подсыпала мне снадобье, желая свалить вину на Хуангуйфэй!

Сообщение История Хуангуйфэй из императорского гарема – Глава третья: Следы слёз на снегу. Часть 3 появились сначала на Asian Webnovels.

Двадцати одного года, ровесница двадцатипятилетнего Яньцзю; с живым, порывистым характером, что подойдёт для жизни в степи; умела ездить верхом; вдова — жених погиб три года назад; всё это складывалось в ясный выбор. Сначала принцесса сопротивлялась, но вдовствующая императрица сумела её уговорить — и та согласилась на дальний брак.

— Ах, брат, как тебе повезло! Принцесса Синжун — красива и добра. Ездит верхом, стреляет из лука. Говорят, в последнее время не охотилась, но собирается участвовать в будущем месяце в царской охоте. Я тоже выйду и посостязаюсь с ней. Сегодня жаль, что не могу представить вас друг другу: только что пришло известие, что принцесса внезапно заболела и на пир не явится. Она очень хотела тебя увидеть, ведь я сказала, что мой брат — первый красавец Гуйюаня. Хотела даже нарисовать твой портрет, но ведь я художник никудышный, нарисую — и выйдет уродец, не похожий на тебя. Брат, а ты ведь рисуешь хорошо. Не нарисуешь ли для принцессы свой автопортрет?

Слушая её нескончаемый поток слов, Цзылянь и Цисян только переглянулись.

Около двух месяцев назад Управление конюшнями запретило Нинфэй ездить верхом — мол, кони изнуряются от её постоянных прогулок. На деле же то была уловка Цзылянь, желавшей расположить её к себе.

Ведь Нинфэй более всего любила коней. Разгневанная, она хотела пожаловаться императору, но доверенный евнух Тунми, взяв взятку, дело замял, и помочь ей было некому. Без подруг в гареме, она в отчаянии пришла к Цзылянь. Та встретила её ласково, словно между ними никогда и не было ссоры, и пообещала содействие.

— Я ведь тоже хочу попробовать верховую езду. Ты меня научишь? — сказала она тогда.

Под этим предлогом повела её в конюшни — и там они встретили принцессу Синжун. После гибели жениха та избегала коней, но, решившись на брак с гуннским принцем, захотела вновь оседлать коня.

Нинфэй и Синжун быстро подружились, и обе взялись учить Цзылянь. Верхом ездить оказалось куда труднее, чем она воображала, но она и предполагала: между этими двумя девушками завяжется крепкая дружба. Так и случилось: теперь они почти каждый день вместе бывали на конюшне. Поразительно, как это раньше их пути в гареме не пересекались!

— Знаешь что, — сказал Яньцзю. — Я нарисую свой автопортрет. А принцесса — свой. И мы обменяемся.

— Автопортреты! Вот это здорово. Только… умеет ли принцесса рисовать? Лишь бы не вышло, как у меня.

— Не в том суть, талантлива она или нет. Мне важно, чтобы это было её собственное творение. Такой рисунок расскажет о ней куда больше, чем парадный портрет придворного художника.

— Ты прав. Я спрошу её. Думаю, она с радостью согласится.

Когда прекрасные брат и сестра, обменявшись улыбками, наслаждались мгновением, землю вдруг потряс громогласный раскат, словно горы рушились и небо содрогалось.

— А-сянь, смотри! Фейерверки начались! — радостно вскрикнула Нинфэй. Она, как резвая белая крольчиха, подпрыгнула и указала рукой в ночное небо. На кончиках её милых алых ноготков засияли огненные цветы — они рождались в вышине, сплетались, словно узоры шёлковой ткани, рассыпались, гасли и снова вспыхивали на лазурном полотне.

Но пока Нинфэй упивалась этим чудом, её брат глядел вовсе не на огни. Его взгляд, печальный и тоскливый, устремился на иную фигуру: на императрицу Инь, окружённую чужеземными красавицами, что восторженно взирали на сверкающий небосвод.

У Серебряно-фениксовых врат, что соединяли внешний дворец и внутренние покои, из-под распахнутых золотых крыльев багровыми слезами стекала скорбь. За толстыми створками томились жёны и наложницы, прижимались к ледяному дереву ворот и проливали слёзы. Сквозь щели будто сочился их плач, и двери скрипели тонко и жалобно, словно отзывались на всеобщие женские рыдания.

К вечеру алые отблески заката окрасили Серебряно-фениксовые врата. Они распахнулись с протяжным стоном, словно сама скорбь возопила.

Впереди вошла императорская драконья паланкин-носилка, которую на плечах держали двадцать четыре евнуха. На троне восседал государь, рядом шёл главный управляющий евнух — И Тунми. Впереди несли курильницу с ароматным дымом, позади держали зонты и опахала. Шлейф благоухания тянулся за процессией. И лишь в самом конце, словно чужак, выделялся человек в синей мантии с вышитым узором — ханлинский наставник Янь Чжунцзе.

Мужчин, допущенных пройти через Серебряно-фениксовые врата, можно было пересчитать по пальцам. Это сам государь, его деды — покойный и отрёкшийся императоры, несколько ближайших князей и родственников по женской линии. Больше — никого.

Чжунцзе же не имел ни царской крови, ни знатного родства. Для него пересечь эти врата значило навлечь смертный приговор, равный обвинению в тайной близости с наложницами. Даже приблизиться к вратам — уже повод для подозрений. Но ныне он прошёл без преград: сам император даровал ему дозволение.

Незадолго до этого Чжунцзе предстал во дворце Сяохэ:

— Виновный слуга Янь Ичжи смиренно просит государя о тяжкой каре!

— Янь-шицзянь, что за речи? — прозвучал удивлённый голос с высоты трона.

Только войдя, он повалился на землю, прильнув лбом к полу.

— Я совершил страшный грех, который смертью не искупить… Я передал Её Высочеству Хуангуйфэй лекарство, притворно вызывающее признаки беременности.

— Лекарство, имитирующее беременность? Зачем оно ей?

— Это сама Хуангуйфэй требовала.

— Невероятно… хочешь сказать, что она собиралась прикинуться беременной, чтобы привлечь Моё внимание?

— Нет, государь. Она просила это не для себя. Хотела погубить другую супругу.

— Кого именно?

— Осмелюсь сказать… речь идёт о Сюй Лифэй. Говорят, будто она сейчас носит дитя.

— Ты намекаешь, что её беременность — всего лишь подлог, устроенный Хуангуйфэй?

— Боюсь, что так и есть, — отвёл глаза Чжунцзе.

— Подмешать тайно снадобье, заставить её поверить самой в ложь, а затем, в удобный час, всё обнажить и низринуть в позор… Вот каков мерзкий замысел? А ты — её пособник?

— Я подчинился под угрозой. Она пригрозила разоблачить Меня в убийстве собственного деда.

Его тело сотрясалась дрожь, речь была вымученной, жалобной.

— Мой дед ушёл из жизни десять лет назад. Но Хуангуйфэй утверждает, будто это я ускорил его конец. Абсурд! Убить больного старца… так поступают лишь варвары. Я мог быть недостойным потомком, но почитал его и заботился, и никогда не желал смерти.

— Если так, то почему уступил её шантажу?

— Сначала я отказался. Ведь участвовать в коварстве, обманывать государя — значит навеки опозорить род. Но вскоре… случилось ужасное. Моя жена, госпожа Цзя, потеряла ребёнка. Она намекнула: Теперь понял? Ослушаешься — и потеряешь ещё больше. Береги детей, слушайся покорно… У меня четверо сыновей. Когда представил, что беда настигнет их — выбора не осталось.

— И всё же странно, — нахмурился император. — Почему именно тебя она избрала? Разве трудно достать пару снадобий другими путями?

— Она сказала, что это лишь начало. Что отныне будет использовать меня всегда, лишив возможности предать, — Стыд и позор… — пробормотал он сдавленным голосом, прижимаясь лбом к полу. — Ради жизни сыновей я обманул доверие государя. Прошу сурового суда!

Император тяжело вздохнул и ударил ладонью по столу:

— О твоей вине поговорим позже. Сейчас важнее другое — проверить, прав ли ты насчёт Хуангуйфэй.

— Я не осмелился бы лгать в таком деле. Всё сказанное — чистая правда.

— Правда или ложь, решит Моё собственное око. Тунми, выезд в гарем!

— Может, взять с собой лекарей? Чтобы исследовать снадобье и пересмотреть диагноз.

— Верно. Кто именно признал Сюй Лифэй беременной?

— Главный её лекарь, Фэй тайи.

— Одного Фэя мало. Пусть идёт и Шэн тайи. Осмотр должен быть тщательным.

Император резко поднялся. Рукав его драконьего облачения взметнулся, и он направился к выходу.

— Ты тоже пойдёшь, Янь Ичжи.

— Но… я не смею вступать во внутренние покои.

— Я дозволяю. Ты должен будешь подтвердить свои слова и испытать Хуангуйфэй на правду.

Так Чжунцзе прошёл сквозь Серебряно-фениксовые врата. Снежный ветер свистел, и в нём качались хлопья, пока паланкин двигался вдоль алых стен. Наконец процессия остановилась у ворот Фансянь-гун. Перед дверями толпились роскошные носилки — казалось, все жёны и наложницы уже собрались.

Император сошёл с паланкина и вошёл внутрь. Чжунцзе следовал за ним в нескольких шагах. Стоило переступить порог — их встретил евнух Сяо Сюйшоу, доверенный Хуангуйфэй.

— Где она?

— В зале ожидания. Все уже пришли. Говорит, что беременность Сюй Лифэй оказалась ложным диагнозом…

— Вот как, — бросил император и ускорил шаг.

Но едва распахнули двери, как в уши ударил пронзительный крик:

— Ты подлая женщина!! Ты дала Мне зелье, заставила поверить в мнимую беременность, чтобы потом самой же разоблачить и обвинить! Разве не зверь в человеческом обличье способен на такое?!

— Довольно, Сюй Лифэй!

— Ты смотрела, как Я радуюсь, и смеялась тайком! Считала забавным, что Я, ничего не зная, праздновала? А теперь Я — посмешище! Всё из-за старой пряхи, что притащила меня в позор!

— Ты слишком резка. Успокойся.

Когда император вошёл, Сюй Лифэй уже бросалась на Цзылянь с кулаками. Если бы не Цай Гуйфэй и Ань Жоуфэй, отчаянно державшие её, в зале снова раздались бы звонкие пощёчины.

— Приветствую государя! — склонились присутствующие.

Все наложницы поднялись, взметнули яркие рукава и совершили великий поклон. Государь велел им выпрямиться; они поблагодарили и подняли свои цветущие лица.

— Государь! Прошу наказать Хуангуйфэй! — воскликнула Сюй Лифэй, вскинув руки, и стремглав бросилась к трону. Замедлив шаг, она заметила Янь-шицзяня и нахмурилась.

— Но ведь это задворки гарема… Как сюда попал наставник Янь?

— Я привёл его в качестве свидетеля, — отозвался император.

— Свидетеля?..

— Сначала расскажи, что здесь произошло. Что за смута?

Государь опустился на кресло, где мгновением ранее сидела Цзылянь. Та устроилась рядом. В зале уже находился Фэй тайи — видно, его призвали заранее.

— Моё мнимое зачатие оказалось ошибкой, — тихо произнесла Сюй Лифэй, отирая уголки глаз платочком с узором павлина.

— В прошлом месяце лекарь сказал, будто я уже ношу дитя, — продолжала она. — Я была безмерно счастлива. Но сегодня утром… бельё окрасилось кровью. Я в ужасе подумала, что с младенцем беда, и поспешила позвать Фэя. Он же объявил: это месячные. Я требовала объяснений — и услышала, что это похоже на действие особого лекарства, что задерживает кровоток. Я велела допросить служанок Яошань-гун. И одна из них, Инэр, призналась.

По её знаку евнух вывел из зала и вновь ввёл молодую красавицу-служанку, грубо держа за руку.

— Инэр призналась, что по приказу Хуангуйфэй подмешивала мне в пищу снадобье ложной беременности. Говорят, если пить его семь дней подряд, кровь прекращается и появляются признаки зачатия.

— Но если ты пила лекарство постоянно, почему же месячные вернулись? — удивился император.

— Восемь дней назад Инэр слегла в болезни и перестала следить за моим столом. Оттого действие прервалось. Так объяснил Фэй тайи.

Сюй Лифэй метнула полный ненависти взгляд на Цзылянь. — Я немедля пошла в Фансянь-гун требовать ответа от Хуангуйфэй, но она всё отрицала. Тогда я стала обыскивать её покои и нашла в её кабинете такие же лекарства.

Сообщение История Хуангуйфэй из императорского гарема – Глава третья: Следы слёз на снегу. Часть 2 появились сначала на Asian Webnovels.

— …До сих пор нет вестей? Сколько же можно ждать!

— Тут спешкой не поможешь.

— Сходи ещё раз.

— Да ведь я только что ходил. Всё без перемен.

Слушая равнодушный ответ Тунми, Лунцин не находил себе места. Пальцы его нервно постукивали по резному столику.

— Вам незачем так тревожиться.

— А ты откуда знаешь?

— Кто ж его знает… Я ведь просто утешаю вас, а если вы спросите, на чём основываюсь — тут уж сказать нечего.

— Хм… А я всё думаю: как это такой беззаботный повеса смог дослужиться до должности ближайшего евнуха при императоре?

— А вот так! Всё — сила серебра. В этом мире нет ничего, чего нельзя купить за деньги.

Тунми ухмыльнулся самым бесстыжим образом. Лунцин только качнул головой и устало откинулся на спинку кресла, тяжко вздохнув.

Совет при дворе закончился совсем недавно, как вдруг пришла весть: у императрицы Инь начались роды. Срок был уже близок, и всё же сама весть застала врасплох. Сказали, что императрица уже в родильной палате, рядом лекари и повитухи, и тогда Лунцин удалился в чертог Сяохэ, занялся бумагами, ожидая скорого радостного известия.

Но полдень прошёл — и всё оставалось тихо. Чем дольше тянулось ожидание, тем сильнее он тревожился. В гарем он всё равно не мог войти: в родильной палате императору нечего было делать. Оставалось лишь ждать. Он даже выслушал дневную лекцию, хотя сидел, как на иголках. Когда придворные учёные разошлись, солнце уже клонилось к закату, но радостной вести всё не было. Тогда Лунцин послал Тунми на разведку, и тот вернулся с известием о тяжёлых родах.

— Наследник никак не появляется на свет. Её Величество мучается страшно.

Лунцин в тревоге бросился во дворец Хэнчунь. Из родильной палаты доносились крики императрицы и голоса повитух, подбадривающих её изо всех сил. Снаружи несколько даосских жриц из обители Юмэй читали молитвы о спасении матери и дитя. Сам император ждал в приёмной. Час ужинать, но он и думать не мог о еде. Лишь бессильно ждал.

— Совсем недавно Ань Жоуфэй родила мёртвого ребёнка…

Это было несколько дней назад. Ещё не дошедшая до срока, она почувствовала схватки. Лекари старались, но все усилия оказались тщетны — дитя родилось безжизненным.

Несчастья в гареме не кончались, а известия о несчастных родах были подобны бедствию.

— Да хранит государя Небо!

Перед ним предстали Цай Гуйфэй и Сюй-лифэй, каждая со своей младшей сестрой. Все вместе они пышно склонились, в изысканных позах воздали полное почтение. Лунцин позволил им сесть. Женщины благоухали, садились плавно, будто цветы в вазу.

— Ай-ай, а Нинфэй не явилась?

— У самой императрицы роды, а она не пришла — что за замысел?

— Не иначе возомнила себя выше всех, раз внучка принцессы Чуньчжэнь.

— Всё потому, что Хуангуйфэй её балует. Вот та и распоясалась.

— К слову, а где сама Хуангуйфэй? Что-то не видно её.

Цай Гуйфэй жеманно оглядела зал, когда вдруг торопливые шаги раздались за дверьми. Лунцин невольно поднялся. И вот перед ним на колени пала Ли Цзылянь, Хуангуйфэй.

— Поздравляю государя! Родился принц!

— Правда?! Он жив, здоров?

Радость вспыхнула в сердце, но прежде её пришло облегчение, а затем и тревожная искра.

— А императрица? Она в порядке?

— Всё благополучно. Сейчас сама держит наследника на руках. Она так хотела, чтобы вы узнали поскорее, что я сразу же поспешила к вам.

— Слава Небу… Наградить лекарей и повитух!

— Государь подождите. Я принесу вам наследника.

— Нет… сам пойду!

Он бросился из зала. Жрицы пытались удержать, моля: Родильная палата — место нечистое, небожителю не подобает входить! Но Лунцин их не слушал, распахнул двери. Повитухи спешно убирали, завидев императора, кинулись на колени. Но он лишь махнул: Займитесь делом! — и поспешил во внутреннюю комнату.

При свете факелов он подошёл к ложу. Императрица Инь, бледная, с потом, блестящим на лбу, держала ребёнка на руках. Увидев мужа, хотела склониться в поклон.

— Не двигайся. Лежать!

Он остановил её жестом и сел рядом. Аккуратно вытер пот с её лба.

— Смотри… какой он, словно из нефрита, — прошептала она.

Лунцин склонился над ребёнком. Маленькие глаза широко распахнуты, и в них светилось удивление, словно он рассматривал отца. Как же странно: то, что причинило такие муки матери, оказалось таким дивным, чистым, прекрасным.

— Ты справилась. Спасибо тебе, моя императрица.

— Это заслуга Ли-Хуангуйфэй. Она с самого начала была рядом со мной.

— Вот как? Тогда я щедро её награжу.

— Я лишь сопровождала госпожу, — улыбнулась Цзылянь. — Ваша супруга очень сильна.

— Нет, я много раз думала, что сил больше нет, что не выдержу… но ты подбадривала меня…

Они переглянулись и улыбнулись.

— Что вы там смеётесь?

— Когда я уже почти теряла сознание, Ли-Хуангуйфэй наклонилась ко мне и сказала…

— А вот госпожа Хуангуйфэй тут мучается, а Его Величество в это время спокойно ужинает и смотрит представление труппы Юэлун.

— Услышав, что идёт пьеса Фэйцюн-нян, я тут же очнулась.

Императрица любила театр, а Фэйцюн-нян была её любимой пьесой.

— Я ещё ни разу не видела, как Юэлун исполняет Фэйцюн-нян. Подумав, что император опередит меня, я не на шутку разозлилась. Умру тут от усталости — так и не увижу любимое представление! И вот на этой досаде я и выстояла.

— Ха, выходит, хитро придумано.

— Это только между нами, а то ведь императрица…

— Ах, Ли-Хуангуйфэй, молчи! — Ин поспешно прижала палец к губам. Цзылянь понимающе кивнула.

— У наследника глаза — вылитые матушкины, — сказала она.

— Что, правда?

— Да, такой же мягкий, добрый взгляд. А вот уголки губ — ваши. Вырастет — будет красавцем, от которого все потеряют голову.

Цзылянь улыбнулась новорождённому так, словно он был её собственным сыном.

— О чём это ты хотела сказать? — спросил Лунцин.

Чтобы дать императрице Инь отдохнуть, они вышли из родильной палаты. Лунцин вполголоса спросил у Цзылянь:

— Ну, что же она хотела сказать?

— Я не могу рассказать. Я пообещала императрице хранить тайну.

— Если не скажешь императрице, то всё будет в порядке.

— Прошу государя не подталкивать людей к дурным делам. Как я могу предать императрицу?

— Но ведь это же мучительно — не знать. Что она думает обо Мне?

— Забудьте об этом. Ничего важного.

— Тогда Я прикажу евнуху всё разузнать.

— Ох, это уже слишком. Не опозорьтесь таким делом!

— Всё из-за того, что ты не хочешь сказать. Вот если скажешь — подарю тебе редчайшие краски из Западных земель.

— Увы, до чего же забавно: сам Небесный Сын подкупает наложницу.

— Великий евнух сказал: в мире нет того, чего нельзя купить за деньги. Так продашь ли ты Мне этот секрет?

— Конечно, государь. Я от имени Хуангуйфэй его продам! — с самодовольной ухмылкой вставил Тунми.

— Когда я пошёл узнать о делах, императрица вовсю ругала вас. Этот дурак! Негодяй! Пёс паршивый! Ублюдок! — и это ещё самые лёгкие слова. Такое ругание, что и пересказать стыдно.

— …Это императрица так сказала?

— Похоже, она и сама не до конца понимала, что значит каждое слово. Видно, нахваталась из театра. В юности часто бывала на простонародных спектаклях.

Лунцину было несложно догадаться, какие именно постановки она там слушала.

— Какая забавная вещь: столь добродетельная, безупречная супруга, и вдруг бранит Меня такими словами. Теперь Мне ещё интереснее: что же скажешь ты, когда придёт твоя очередь?

— Я?..

— Когда будешь рожать, как ты выругаешь Меня, какими словами изобьёшь?

Цзылянь часто заморгала, и губы её распустились в улыбке.

— В уличной брани я куда более сведуща, чем императрица. Вам лучше не слышать.

— Нет, Я непременно услышу.

— Тогда придётся вам пожалеть. Вы будете сокрушаться, что настаивали.

Цзылянь усмехнулась — в её улыбке сквозило и весёлое примирение, и тихая обречённость. Эта тень одиночества так поразила Лунцина, что он не мог отвести взгляда.

Она будто уже смирилась. Смирилась и с тем, что не станет матерью, и с тем, что никогда не прижмёт к груди собственного ребёнка. Это причиняло Лунцину боль — особую, отличную от жалости или вины. Он жаждал исполнить её сокровенное желание, увидеть её лицо, озарённое материнской нежностью.

С начала правления Чунчэна каждый октябрь император совершал поездку в любимое зимнее пристанище прежних владык — горы Лэй. Вместе с ним следовали не только наложницы, родня и высшие сановники, но и посольства вассальных государств. Пышные кортежи, чудные горячие источники, сказочные ночи — всё это оплачивалось из казны, из золотых цветов и серебра. Но расходы оказывались столь непомерны, что в правление Чунчэна поездки были прекращены.

Теперь, хоть и не было этих снов в облаках пара, но послы, как прежде, принимали щедрое угощение. Пиры и увеселения блистали богатством Великого Кая и сиянием его культуры, заставляя заморских гостей изумляться и преклоняться.

В эту ночь, празднуя рождение наследника, в тёмно-синем небе вспыхнули фейерверки. Все гости покинули главный зал и вышли на просторную площадь.

— Государь, Нинфэй просит позволения встретиться с князем Гуйюань Цзинь-ваном, — сказала Цзылянь, склонившись после приветственного поклона.

Рядом с Лунцином стоял смуглолицый крепкий юноша — князь Гуйюань Цзинь-ван Лин Яньцзю, брат Нинфэй. На нём был шёлковый халат, где дракон и лев сверкали, словно глядели друг на друга. Рукава и воротник обшиты затейливым узором, по краю — мех белой соболицы. На поясе висели кошель, ножны и духмяные мешочки. Волосы — белого золота, сплетены сложными узорами и ниспадали на спину, а голову венчала меховая шапка тёмного дубового цвета.

— Раз Нинфэй тебе родная сестра, встречайтесь свободно, — сказал император.

— Благодарю государя! — Яньцзю сложил кулаки и поклонился по обычаю своего народа.

Когда император удалился, Цзылянь поманила Нинфэй. Та стояла у бронзового зверя-пиксиу, и вдруг её лицо вспыхнуло радостью. Рукава пёстрого наряда взвились, как крылья бабочки, и она вихрем бросилась вперёд.

— А-сянь!

Нинфэй влетела в объятия брата.

— Всё та же безрассудная, А-ли, — рассмеялся Яньцзю, крепко удерживая её в своих сильных руках. — Отец ещё говорил: вот выйдешь за императора Кая, станешь степенной и чинной… А ты ничуть не изменилась.

— А внутри всё равно осталась прежней? — спросил он, глядя на сестру. — Но видом, надо признать, ты похорошела так, что я и не узнал бы.

— Правда? Совсем бы не признал?

— Совсем. Если бы не увидел, как ты бежишь ко мне, ни за что бы не поверил.

Разговаривали они на языке Кая: в палате было запрещено пользоваться родной речью хунов.

— Но больше всего меня поразило: как же тебе идёт кайская одежда!

— Это Хуангуйфэй мне подобрала. Смотри — даже туфли кайского покроя. Красивые? — Нинфэй приподняла юбку, блеснув сапожками с вышитыми зимними розами.

— Ай-ай, сестра, так нельзя! Нельзя показывать ноги мужчинам, кроме мужа.

— Ну что ты, ведь это же мой брат!

— После семи лет мальчиков и девочек за один стол не сажают. Даже между братом и сестрой должны быть границы.

— Всё ты со своими наставлениями, — надулась она и опустила юбку.

— Ах, простите, — повернулся Яньцзю к Цзылянь. — Сестра ещё не обучена должным манерам. Стыдно, что я не воспитал её как следует. Наверное, она доставила вам немало хлопот?

— Что вы, напротив, Нинфэй очень любезна. Это просто у нас в Кае правила слишком строги. Честно говоря, и сама я считаю их утомительными, но ведь дворец полон глаз.

— Верно. С тех пор, как я приехал, всё кажется слишком стеснительным: каждый шаг будто под прицелом. Словно сам стал деревянной куклой.

— О, да никто и не думает плохо. Все только и говорят, какой же князь из Гуйюаня статный. Вы ведь жених принцессы Синжун, и все жаждут увидеть, что за красавец покорил её. Чтобы скрепить союз Кая и Гуйюаня, было решено выдать принцессу замуж. Женихом избрали наследника престола хунов — Лин Яньцзю. Выбор не был лёгким, но остановились на принцессе Гао Мяоин.

Сообщение История Хуангуйфэй из императорского гарема – Глава третья: Следы слёз на снегу. Часть 1. появились сначала на Asian Webnovels.