Позже, находясь рядом с Хэцзя Фэнъи, она увидела ещё одну фигуру из той судьбы, которую сама спроектировала, вана духов Хэ Сыму. В судьбе вана духов было предначертано с рождения быть эгуем, и именно такой эгуй, лишённый всяких желаний, мог стать ваном множества духов, рождённых из пристрастий. Только когда такой эгуй управлял призрачными землями, божества могли быть спокойны.

Хэ Сыму, как она и желала, была крайне достойным ваном духов.

— Прародительнице очень хочется жить как человек, она больше всего любит мир людей. Неужели нет способа, позволяющего вану духов стать простым смертным?

Хэцзя Фэнъи как-то спросил её об этом.

— Нет.

— А разве нельзя, чтобы он был?

Она испытала некоторое недоумение и спросила:

— Зачем? Сейчас этот порядок функционирует слаженно, в нём не возникло ни единой ошибки, а раз ошибок нет, к чему создавать новые проблемы или неоправданно усложнять дело?

Хэцзя Фэнъи долго смотрел на неё, и в его глазах она увидела презрение.

Он сказал:

— Трусиха, возвращайся назад.

Это был первый раз, когда она услышала от него требование вернуться. В последующие многие годы он, казалось, оставил попытки убедить её; иногда он даже говорил, что в те времена был по-юношески легкомысленен, и постоянно советовал ей поскорее возвращаться в Тяньтин.

Однако она видела затаённое глубоко в его глазах презрение, которое не исчезало с годами.

Но она не считала, что совершила ошибку; всё увиденное ею в мире людей и даже само существование Хэцзя Фэнъи доказывали ей совершенство её порядка. И всё же, когда она видела этот взгляд Хэцзя Фэнъи, ей без всякой причины становилось немного грустно.

Она не уходила. Раз она была божеством, то не была из тех, кого можно вызвать по первому зову и прогнать взмахом руки. Хэцзя Фэнъи смирился с этим и по-прежнему всюду брал её с собой; она уже постепенно начала привыкать к этому миру. И теперь уже Хэцзя Фэнъи, чьё тело было слабым, вынужден был полагаться на неё.

Всякий раз, когда он болел и в муках ворочался в постели, ей становилось очень тяжело. А когда он заговаривал о своём приближающемся часе смерти, ей ещё меньше хотелось обсуждать это с ним.

Он, кажется, находил это ироничным и говорил:

— Разве не ты это спроектировала?

Да, это был её проект. Она не считала это ошибкой.

Просто день за днём её охватывала печаль.

Кровь Инхо ицзу будет наследоваться и впредь, и в будущем один за другим будут появляться люди, подобные Хэцзя Фэнъи, мятежные, искренние и добрые, чтобы в итоге погибнуть под гнётом рока. Он был лишь одним обычным человеком среди миллионов живущих в этом мире.

Но теперь он перестал быть для неё просто цифрой.

Его смерть была не исчезновением числа, а пустотой жизни, для которой невозможно найти возмещение.

Она сопровождала Хэцзя Фэнъи, вмешиваясь в распри мира духов, и когда увидела Хэ Сыму и Дуань Сюя, внезапно осознала, что Дуань Сюй и Хэ Сыму были в точности как Хэцзя Фэнъи и она сама.

Хэ Сыму перестала быть идеальной фигурой в её совершенном порядке, Хэ Сыму стала ею самой.

Все жизни и смерти, разлуки, горести и бедствия людей в Поднебесной словно бы происходили с ней самой. Когда она почувствовала боль от того самого порядка, которым так гордилась, всё вокруг начало погружаться в хаос.

Она знала, как проницателен Хэцзя Фэнъи. Он уловил её замешательство.

И тогда он воспользовался её слабостью и, вопреки своему обычному поведению, начал давить на неё.

Сжимая руку Хэцзя Фэнъи, она увидела на его лице торжествующую улыбку. Ей внезапно открылось, что, возможно, все эти годы уныние Хэцзя Фэнъи и его покорность судьбе были притворством. Он просто ждал.

Он ждал, когда у неё возникнут к нему чувства.

Ждал, когда её раздавит и ранит порядок, созданный её собственными руками. Когда она начнёт колебаться, сомневаться и идти на уступки.

— Трусиха.

Так он сказал тогда, так он говорил и позже. Он спрашивал:

— Неужели ты так боишься несовершенства? В этом мире людей, от эгуй внизу до божеств вверху, разве есть хоть что-то совершенное?

Порядок, лишённый чувств, — это лишь высокомерие.

Спустя двадцать лет после того, как она покинула тяньтин, она вернулась в небесные чертоги. Соратники, увидев её, с улыбкой спрашивали:

— Ну что, Божественный надзиратель собирается закрыть вход?

Она покачала головой и ответила:

— Не буду закрывать, я намерена изменить порядок.

В новом порядке те, в ком течёт кровь Инхо, по достижении тридцати лет могли выбрать: отказаться от силы и дожить свой век в покое или же обладать силой, но прожить короткий срок. Если же ван духов встретит возлюбленного с искренним сердцем, готового отдать жизнь за жизнь, то он сможет стать простым смертным, утратив силу, но обретя право на перерождение.

— Мы слишком долго не были в мире людей, пожалуй, нам стоит почаще спускаться туда.

Когда она произнесла это, её соратник был немало удивлён. Он заметил:

— Кажется, за время пребывания внизу Сы Мин сильно изменилась.

Возможно, предстояло измениться ещё многому.

Прошло ещё несколько лет. Хэцзя Фэнъи шёл по улице; осенняя погода становилась прохладнее, а листья гинкго на дороге окрасились в золото.

Посреди шумной уличной толпы Хэцзя Фэнъи внезапно увидел знакомое лицо.

Она стояла в людском потоке и спокойно смотрела на него.

Он подошёл и спросил:

— Божество, зачем вы пришли?

— Пришла посмотреть, нет ли ошибок в моём новом порядке.

Она произнесла это тем же спокойным и бесстрастным тоном, что и прежде.

Фэнъи некоторое время смотрел на неё, затем улыбнулся и пошёл с ней плечом к плечу:

— Не хочешь навестить Прародительницу? Она постоянно вспоминает о тебе, сейчас она живёт очень счастливо…

Шум уличных торговцев разносился вокруг, в воздухе разливался аромат коричного дерева; она подумала, что в таком же мире людей она и жила десять тысяч лет назад, в то время, о котором она совсем забыла.

Она была очарована миром красной пыли.

И явилась сюда специально, чтобы вверить себя ему.

Сообщение С фонарём средь бела дня — Глава 212. Финал. Часть 5 появились сначала на Asian Webnovels.

У небес и земли великая краса, но они не говорят¹. У четырёх времён года есть ясные законы, но они не обсуждают их. У мириад существ есть сложившиеся принципы, но они не рассуждают о них. В этом и заключается значение божеств для мира людей. В ясных законах и сложившихся принципах. Это порядок смены четырёх сезонов, жизни и смерти, старости и болезней, порядок всех существ и всех душ.

Она всегда считала, что божества не должны являть свою силу в мире людей и не должны внимать их мольбам. Порядок уже установился, всё сущее взаимозависимо и взаимоограничено, и любое проявление пристрастия — это разрушение порядка.

Спустя тысячелетие пребывания в должности божественного смотрителя, охраняющего порядок в мире людей, в один прекрасный день в Тяньтин (Небесный двор) внезапно ворвался безрассудный и не знающий приличий юноша. Он был в ярости и изрыгал проклятия, каждое из которых было направлено против земного порядка.

Она спросила коллегу, в чём дело, и тот с улыбкой ответил:

— Сы Мин, это старые порядки, оставленные прежним божественным смотрителем. Говорили, что смертным нужно дать шанс исправить ошибки, поэтому оставили лазейку, ведущую в Тяньтин. У этого смертного течёт кровь клана Инхо, поэтому ему легче всех остальных людей подняться сюда.

Она подумала: «Так вот оно что, кровь Инхо». Однако в последнее время в мире людей всё было спокойно, без великих смут, порядок функционировал ровно. Даже этот обладатель крови Инхо мирно жил в пределах своей судьбы и до того, как прибежать в Тяньтин, не совершал ничего выходящего за рамки.

Почему же этот смертный решил так затевать ссору на пустом месте?

Она сказала:

— Человеческая природа изначально алчна и не знает границ. Чего бы люди ни получили, они никогда не будут удовлетворены и всегда захотят большего. Зачем же позволять им подниматься сюда? Пожалуй, эту лазейку больше не стоит оставлять.

Коллега покачал головой, напоминая ей, что раз она хочет отменить порядки, установленные прежним божественным смотрителем Сихэ, то для этого должны быть веские основания, и нельзя действовать по своей воле.

Она посмотрела в полные гнева глаза юноши, стоявшего подле чертога, и произнесла:

— Хорошо, тогда я последую за ним в нижний мир и совершу там прогулку.

Юноша, увидев её выходящей, словно оцепенел на мгновение. Он спросил её:

— Ты кто такая?

— Я божественный смотритель этого тысячелетия, меня зовут Цзыцзи, — ответила она.

Цзыцзи. Так её звали десять тысяч лет назад, до вознесения. Это было единственное, что она помнила о тех временах.

Её первоначальной целью спуска в мир людей было сделать так, чтобы смертные больше никогда не могли без дела являться в небесное царство.

Этот юноша, Хэцзя Фэнъи, принадлежал к одному из поколений с кровью Инхо, чей путь был определён ею самой. Участью обладателей крови Инхо были гениальность, сила, искренность и ранняя смерть. Мало кто из них доживал до сорока лет. К тому же Хэцзя Фэнъи от рождения был слаб телом. Возможно, именно в этом крылась причина его недовольства своей судьбой.

Он сказал:

— Раз уж мы в мире людей, то теперь это мои владения. Почтенная Цзыцзи, мне как раз не хватает слуги. Не желаете ли вы снизойти до этой роли?

Казалось, он был крайне недоволен ею и затаил намерение поиздеваться. Она подумала: «Это и впрямь всего лишь обычный человек, который не желает смириться».

— Можно.

Она согласилась без колебаний.

С тех пор она сопровождала Хэцзя Фэнъи повсюду, они стали неразлучны. Хотя Хэцзя Фэнъи и заявлял, что сделает её своей служанкой, он никогда не заставлял её выполнять работу слуг. Напротив, он сам частенько заботился о ней.

— Почему ты снова без обуви? — на одном из рынков он подбежал к ней, поставил туфли к её ногам и, подняв голову, спросил: — Ты что, совсем не умеешь обуваться?

Пока она пребывала в нерешительности, он потер виски и, наклонившись, помог ей надеть туфли. Затем он выпрямился, забрал у неё корзину с фруктами и с тяжёлым вздохом произнёс:

— Посмотри на эту корзину фруктов, что ты купила! Только верхний слой хороший, а те, что снизу — все гнилые!

— Неужели ты не знаешь, что в мире есть обманщики? А, впрочем, не так. Разве не вы сами создали обманщиков? — Он недолго поразглядывал её и усмехнулся: — Эх вы, воюющие на бумаге².

Сказав это, он развернулся и на ходу бросил:

— Где именно ты их купила? Пойду восстановлю справедливость.

Она подумала: «Жить здесь и проектировать порядок — это всё же разные вещи». Однако как божество она не ошибалась. В конце концов, юноша, выросший согласно её замыслу, действительно оказался добрым и искренним, в точности таким, как ей было нужно.

Только в руках такого человека великая сила не выйдет из-под контроля.

А если добавить к этому путы ранней смерти, то человеческое сердце не успеет ожесточиться под гнётом мирских дел, и эта сила станет ещё более надёжной.

Она была довольна своим порядком.

Хэцзя Фэнъи с детства был слаб и болезнен. Любой порыв ветра, дождь или простуда могли стоить ему жизни. Только в мягкую погоду весной или осенью у него хватало сил на дальние поездки. Она сопровождала его, когда он изгонял нечисть. В тех местах, где они проходили, многие жили в великой нужде, а порой народу вовсе не на что было опереться в жизни.

Тогда он говорил:

— О божество, взгляните же на мир, который вы устроили.

Она отвечала:

— В этом мире есть великие горы и реки, но есть также долины и ручьи. То, что люди рождаются с разным положением в обществе, разным здоровьем, счастливыми или несчастными — совершенно естественно. К тому же разве ты не пришёл, чтобы спасти этих страждущих?

Хэцзя Фэнъи тогда сердился и спрашивал. Что, если он не станет их спасать? А что, если он начнёт вредить людям?

Она говорила:

— Ты этого не сделаешь. Ты не такой человек.

В такие моменты Хэцзя Фэнъи обычно не находил слов. Позже он сказал, ему кажется, будто она смотрит на него так, словно Нюйва взирает на идеально получившуюся каплю глины, сорвавшуюся с её плети.

— Ты всегда такая, превознесённая над всеми.

1. У небес и земли великая краса, но они не говорят (天地有大美而不言, tiāndì yǒu dàměi ér bù yán) — цитата из главы «Знание странствовало на севере» трактата «Чжуан-цзы», означающая совершенство и самодостаточность природы. ︎
2. Воюющие на бумаге (纸上谈兵, zhǐ shàng tán bīng) — идиома, означающая ведение пустых разговоров о теории без знания практики. ︎

Сообщение С фонарём средь бела дня — Глава 211. Финал. Часть 4 появились сначала на Asian Webnovels.

Такие смехотворные и лишённые логики слова гуй-вана, прожившая четыреста лет и привыкшая к рождению, старости, болезням и смерти, неожиданно смогла произнести.

Но Дуань Сюй не ответил. Прислонившись к её плечу, он погрузился в глубокий сон, и неизвестно было, проснётся ли он когда-нибудь снова.

Она обхватила плечи Дуань Сюя и уткнулась лицом в его шею, мелко дрожа.

— Дуань Сюй… Дуань Сюй… Дуань Шуньси… Дуань Шуньси… Дуань Шуньси! — Хэ Сыму поддерживала его за плечи, выкликая его имя; в её голосе слышались сначала проба, затем ужас, а после гнев и скорбь.

За всю свою жизнь она ни разу не плакала в голос и ни разу не выкрикивала чьего-либо имени до хрипоты. Она не знала, как удержать, и не знала, что она может сохранить. Ей никогда ничего не удавалось удержать.

— Хэ Сыму.

У её уха раздался голос Дуань Сюя. Хэ Сыму оцепенела. Она подняла голову и встретилась взглядом с парой ясных глаз.

Казалось, это было лишь наваждение, но он больше не выглядел таким бледным, к его лицу вернулись краски, совсем как прежде.

Дуань Сюй широко открыл глаза, протянул руку и коснулся её лица тыльной стороной пальцев, пробормотав:

— Хэ Сыму, ты… ты плачешь.

Только тогда Хэ Сыму заметила, что её лицо мокро от слёз. Она и вправду плакала.

У эгуй никогда не бывает слёз, как же она могла заплакать?

— Ты… тёплая, я чувствую… — ошеломлённо произнёс Дуань Сюй, поглаживая её по щеке.

Повеяло ароматом сирени, и рядом с ними возник силуэт в пурпурном. Хэ Сыму обернулась и с удивлением увидела всегда безмолвную и таинственную Цзыцзи.

Цзыцзи поманила рукой, и Фонарь вана духов, висевший на поясе Хэ Сыму, влетел ей в ладонь. Среди мерцающих синих гуйхо (призрачных огней) частица души Хэ Сыму отделилась от фонаря и вернулась в её тело.

Это было то, чего не мог легко совершить ни один эгуй, включая саму Хэ Сыму, но Цзыцзи проделала это, не потратив сил даже на то, чтобы сдуть пылинку¹.

— Отныне ты больше не ван духов, а смертный человек, — сказав это Хэ Сыму, Цзыцзи повернулась к Дуань Сюю и спокойно добавила: — Твой час смерти тоже наступит не сегодня.

Она убрала Фонарь вана духов, затем опустила на них взор и медленно произнесла:

— Именем божества я дарую вам новую судьбу. Надеюсь, вы будете ею дорожить.

Хэ Сыму замерла. Её взгляд скользнул мимо Цзыцзи и остановился на далёком силуэте позади неё. Тот мужчина был облачён в лазурное дворцовое одеяние, украшенное изысканной вышивкой двадцати восьми созвездий. Он с лучезарной улыбкой помахал ей рукой.

Совсем как в детстве, когда она приходила за ним во дворец Синцин. Тогда он часто спрашивал её: «Досточтимый предок, почему ты должна умереть в таком одиночестве? Досточтимый предок, можем ли мы обрести новую судьбу?»

В тот дождливый день, после того как Цзыцзи удержала Хэцзя Фэнъи, между ними состоялся долгий разговор.

— Цзыцзи, послушай, всё, что в этом мире составляет пару, должно быть соразмерным и упорядоченным. Если прежде две стороны городских ворот были разной высоты, разве не разбирали кирпичи с восточной стены, чтобы надстроить западную?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Позволь Хэ Сыму стать человеком. Сократи её бесконечную жизнь и прибавь эти годы Дуань Сюю, чтобы они могли вместе состариться как простые смертные. Разве порядок богов не должен проявлять милосердие к тем, кто жертвует собой ради спасения мира?

В итоге Хэ Сыму осталась в мире людей.

Дуань Сюй стал первым человеком в её жизни, которого ей удалось удержать.

Два года спустя.

— Дуань Шуньси! Дуань Сюй!

Из летнего леса доносились крики, но сколько ни вглядывайся, кругом была лишь густая зелень листвы: слышался голос, но не было видно человека, а всё потому, что кое-кто провалился в яму.

Хэ Сыму стояла на дне ямы, глядя вверх на далёкое отверстие. Она попробовала подпрыгнуть пару раз, но потерпела неудачу, а потому нахмурилась и скрестила руки на груди.

Хотя за два года она вполне привыкла к жизни смертных, в подобные моменты она всё же тосковала по своей силе. Если бы её сила осталась при ней, выбраться из этой ямы не составило бы труда. Она бы в неё и вовсе не упала.

— Что случилось? Ты не ранена? — силуэт Дуань Сюя возник у края ямы.

Он присел, чтобы оценить положение Хэ Сыму. Сейчас он вновь обрёл былую ловкость и крепость тела. Облачённый в синий халат с узкими рукавами и круглым воротником, он ничем не отличался от того юного генерала, которого она впервые встретила в городе Лянчжоу.

Хэ Сыму протянула руку:

— Быстрее, вытащи меня.

Дуань Сюй увидел, что яма не слишком глубокая, а дно устлано соломой, и понял, что Хэ Сыму вряд ли пострадала.

Будучи эгуем, она часто вселялась в людей и была неплохо знакома с делами мира смертных, но вот к боли и ранениям была совершенно не привычна. Она по-прежнему считала себя всемогущей, из-за чего вечно ходила в ссадинах и синяках, а порой из гордости не желала в этом признаваться.

Убедившись, что с ней всё в порядке, Дуань Сюй безмятежно улыбнулся и, сидя на корточках у края ямы, произнёс:

— Если хочешь, чтобы я тебя вытащил, сначала назови меня фуцзюнем (фуцзюнь).

Хэ Сыму приподняла бровь, отдёрнула руку и с улыбкой переспросила:

— Что ты сказал?

Дуань Сюй положил локти на колени и вздохнул:

— Мы же договорились, что я стану жуймэньсюем [зять, принятый в семью жены], вошедшим в семью Хэ, но до сих пор я не видел ни трёх писем и шести подношений, ни трёх свах и шести обрядов, ни паланкина о восьми носильщиках, ни десяти ли красного приданого. В следующем году пойдёт уже десятый год, как я с тобой. Не могу же я вечно оставаться в столь неопределённом положении?

Пока он говорил, вид у него становился всё более обиженным.

Хэ Сыму неспешно улыбнулась:

— Многого же ты хочешь. Жаль только, что я больше не ван духов и у меня нет такого богатого наследства.

— Но призрачные земли всё ещё остаются твоим родным домом, временно исполняющая обязанности вана духов — твоя тётя, а наследник — твой названый диди. Как же можно говорить, что у тебя нет ничего за душой? — Дуань Сюй прищурился от улыбки. — К тому же, любая картина Сыму стоит тысячи золотых. Этого вполне хватит, чтобы взять меня в мужья. Или ты вместо меня собираешься взять кого-то другого?

— Неужели цена прославленного Яньло, бывшего командующего Дуаня, так низка?

— Это смотря для кого. Если кто-то другой захочет взять меня в мужья, цена будет заоблачной. Но для Сыму я могу сделать скидку. — Дуань Сюй слегка улыбнулся и протянул ей руку.

— Время не ждёт, если схватишься за мою руку — значит, по рукам.

Хэ Сыму долго смотрела на него снизу вверх. Солнечный свет лился из-за его спины, яркий и горячий. Она тихо рассмеялась, протянула руку и крепко сжала его ладонь, произнеся:

— По рукам, фуцзюнь.

— Вот и славно, нянцзы.

Эта тёплая и сильная рука вытянула её из ямы. Когда солнечный свет коснулся её лица, она вспомнила, как много-много лет назад в одну из новогодних ночей точно так же подняла его с земли.

Теперь она наконец-то могла сказать ему: «Я люблю тебя».

Я буду любить тебя вечно, я буду любить тебя всю свою жизнь и никогда не забуду.

1. Не потратив сил даже на то, чтобы сдуть пылинку (不费吹灰之力, bù fèi chuī huī zhī lì) — идиома, означающая дело, не требующее ни малейшего труда. ︎

Сообщение С фонарём средь бела дня — Глава 210. Финал. Часть 3 появились сначала на Asian Webnovels.

Хэцзя Фэнъи уже стоял на самом краю обрыва. Земля, поросшая мхом, была очень скользкой. Он пошатнулся, и Цзыцзи тут же бросила зонт, порываясь подбежать к нему.

— Цзыцзи! — громко окликнул и остановил её Хэцзя Фэнъи. Уставившись на неё горящим взором, он указал пальцем и произнёс: — Ты — божество, ты — Божественный надзиратель этого тысячелетия. Замыслы мира людей исходят от тебя и тобою же проверяются. Подумай хорошенько: если ты вмешаешься в дела смертных, пути назад не будет. Если ты спасёшь меня в этот момент, то тем самым признаешь свою ошибку.

Цзыцзи замерла на месте и в гневе воскликнула:

— Хэцзя Фэнъи, не делай глупостей!

Глядя на выражение лица Цзыцзи, Хэцзя Фэнъи вдруг громко расхохотался:

— Божественный надзиратель, оказывается, ты тоже умеешь злиться. А я-то думал, что вы, люди, вознесшиеся и ставшие богами, лишаетесь человеческого сердца.

— Но я — человек, Божественный надзиратель. Я не часть твоего порядка. Я дышу, моё сердце бьётся, я умею радоваться и умею печалиться. Я человек, посмотри на меня, я живой.

Хэцзя Фэнъи отступил ещё на полшага, почти зависнув над бездной. Его рука, указывавшая на Цзыцзи, медленно расслабилась, ладонь развернулась вверх, словно он протягивал её, ожидая, что она схватит его.

— Десять лет мы были вместе, и вот настал сегодняшний день. Божественный надзиратель, ты спасёшь меня?

Цзыцзи стояла неподвижно, сжав кулаки. Дождь намочил её прекрасное лицо и платье; в окутавшей всё влажной дымке она тихо произнесла:

— Перестань творить глупости.

Это прозвучало почти как мольба.

Хэцзя Фэнъи рассмеялся:

— Неужели тебе тоже жаль терять никчёмный гвоздик в твоём совершенном порядке? Цзыцзи?

Он увидел, как при этом имени — «Цзыцзи» — сузились её зрачки. Улыбаясь, Хэцзя Фэнъи закрыл глаза и откинулся назад. В летящих в лицо каплях дождя он ощутил свободу падения. Ту свободу, когда тело больше невозможно контролировать.

Всю жизнь он был заперт в клетке из мучительных болезней и пророчеств о ранней смерти, и теперь наконец обрёл свободу избавления.

А затем его руку перехватили.

Схватившая его рука дрожала, в неё вцепились изо всех сил. В одно мгновение его тело рвануло назад, и он врезался в объятия, благоухающие сиренью. Тот человек прижал его голову к себе и лишь в негодовании твердил:

— Хэцзя Фэнъи! Ты… ты не должен меня принуждать.

Хэцзя Фэнъи поднял голову. Дождь заливал ему глаза, но он, не мигая, смотрел на Цзыцзи:

— Но ведь ты уже поймала меня.

Губы Цзыцзи дрожали. Вероятно, она слишком долго не ведала столь бурных чувств и теперь не могла их выразить. Она произнесла:

— Тот, кто поймал тебя… это Цзыцзи.

Это была человечность, которую она постепенно обретала вновь, ту, что была в ней до того, как она стала божеством.

Хэцзя Фэнъи коснулся её щеки и невозмутимо спросил:

— Разве Цзыцзи — не Божественный надзиратель?

Цзыцзи моргнула, и капли дождя покатились по её щекам. Наконец она склонила голову и признала:

— Да… Сначала Цзыцзи, и только потом — божество.

Из-за обмена пятью чувствами Дуань Сюй и Хэ Сыму сильно повздорили. Слушая разговоры учеников, Хэцзя Фэнъи мог примерно представить масштаб этой ссоры. Однако спустя семь дней Хэ Сыму всё же согласилась.

Хэцзя Фэнъи подумал, что этот юный генерал и впрямь за всю жизнь не знал поражений.

В день обмена чувствами по просьбе Дуань Сюя Хэ Сыму перенесла его в Наньду. Прижавшись друг к другу, они сидели на крыше Юйцзао-лоу. Хэ Сыму надела на Дуань Сюя плотный плащ, он взял её за руку, и так они сидели, переплетя пальцы.

Солнце поднялось над самым краем небес, и в это мгновение весь мир ожил в глазах Хэ Сыму.

Она увидела цвет солнца, тот самый оранжево-красный цвет, похожий на костёр, который не обжигает, тёплый и яркий. Всё сущее облачилось в его сияние, словно покрылось нежным золотистым пушком, и даже павильоны и терема будто бы начали дышать.

Человек рядом с ней был очень тёплым. Мех плаща касался её лица, вызывая жаркий зуд. Черепица под ней, твёрдая и холодная, постепенно согревалась теплом её собственного тела.

Из Юйцзао-лоу доносился шум голосов постояльцев, звонкие, словно рассыпающийся жемчуг, и тягучие, точно старое вино, они сливались в оживлённый гул.

— Что это за звуки? — спросила Хэ Сыму.

— По утрам обычно играют пипа, гучжэн и флейта. Подожди ещё немного, скоро выйдет Цючи и запоёт, — с улыбкой ответил Дуань Сюй, склонив голову ей на плечо.

И впрямь, снизу донёсся мелодичный и нежный женский голос, выводящий напевное «и-и-я-я», простую мелодию, слов которой было не разобрать. Пение было таким ласковым и томным, что, казалось, от него таяло всё внутри.

Донёсся аромат еды, и Хэ Сыму принялась медленно различать запахи: вот свинина Дунпо¹, вот суп из баранины, вот цыплёнок нищего². Бесчисленные чудесные ароматы переплетались в воздухе. Казалось, ими одними можно было насытиться.

— Хочешь выпить? — Дуань Сюй достал из-за пазухи кувшин вина. Его пальцы, бледные и тонкие, со следами старых шрамов, тоже окрасились в золото солнечного света.

Хэ Сыму приняла из его рук вино и сделала глоток. Острый, благоухающий вкус наполнил её грудь.

Это был мир живых людей.

Насколько же чудесным и неповторимым должен быть каждый их день. Пожалуй, прожить сто лет такой жизнью было бы истинным счастьем.

Глаза Хэ Сыму дрогнули, она медленно повернула голову и посмотрела на Дуань Сюя.

У её лисёнка Дуаня, у её юного генерала Дуаня, было самое красивое лицо на свете. Черты его были подобны картине, а в особенности глаза чистые и прозрачные, точно кусок водного нефрита³, они всегда светились улыбкой.

Солнечный свет падал на его щеку, разделяя лицо на свет и тень вдоль переносицы. Он медленно поцеловал её. Это был очень лёгкий и тёплый поцелуй; она почувствовала горечь у него во рту, но та не была ей неприятна.

Ощущения, полученные от него, — даже горечь была бесценна.

— Сыму, как тебе этот мир? — спросил он.

Хэ Сыму прижалась своим лбом к его и ответила:

— Замечательно. Словно я дома.

Даже в юности ей доводилось считать четыре моря своим домом, а после того как она попала в призрачные земли, о доме и вовсе нечего было говорить. Но в этот миг, когда перед ней предстал этот яркий и величественный мир, она вдруг почувствовала себя так, словно человек, много лет отсутствовавший в родных краях, внезапно увидел отчий дом.

— Дуань Сюй, Дуань Шуньси, ты… не уходи, хорошо?

В конце концов, она всё же произнесла это.

1. Свинина Дунпо (东坡肉, dōngpōròu) — известное блюдо из жирной свиной грудинки, тушёной в соевом соусе и вине. ︎
2. Цыплёнок нищего (叫花鸡, jiàohuājī) — традиционное китайское блюдо, запечённое в глине. ︎
3. Водный нефрит (水玉, shuǐyù) — древнекитайское название горного хрусталя. ︎

Сообщение С фонарём средь бела дня — Глава 209. Финал. Часть 2 появились сначала на Asian Webnovels.

Дуань Сюй, казалось, приободрился, и на его изнурённом лице проступили живые краски. Он похлопал по месту на краю кровати и сказал Хэцзя Фэнъи:

— Почтенный, почему бы вам не присесть и не побеседовать?

Хэцзя Фэнъи с опаской посмотрел на Дуань Сюя и нехотя примостился на краю его постели.

Весь этот год и ещё несколько месяцев Хэ Сыму всегда была рядом с Дуань Сюем. По ночам она не спала, но и не уходила. Некоторое время назад, когда война утихла, Дуань Сюю стало любопытно, чем занимается Хэ Сыму, пока он спит. Притворяясь спящим несколько дней, он обнаружил, что, когда он засыпает, Хэ Сыму начинает писать в дневнике.

Она использовала ту самую рукопись, о которой ему упоминал Хэцзя Фэнъи и которая замерла триста лет назад. Неизвестно когда, но она снова, как и прежде, начала записывать мелкие повседневные дела. В этих незначительных обыденных мелочах между строк тщательно описывалось всё, из чего состоял человек по имени «Дуань Сюй».

— Она хочет помнить меня, — заговорил об этом Дуань Сюй с Хэцзя Фэнъи. Он слегка нахмурился и искренне признался: — Я и сам знаю, что моё здоровье совсем слабое, я никуда не могу пойти и в будущем, вероятно, буду целыми днями лежать в постели. Если так, что же она сможет записывать каждый день? Я надеюсь, что в этой рукописи будет больше прекрасных воспоминаний. Этот мир для меня — подарок, и я хочу передарить его ей.

Хэцзя Фэнъи молча смотрел на Дуань Сюя, думая про себя, что этот человек — истинный смутьян, не знающий покоя до самого смертного часа.

Если бы он не был таким человеком, как смог бы он перевернуть всё вверх дном в застойной, подобной стоячей воде жизни прародительницы?

— Тебе и так осталось недолго. Если ты и вправду за один раз передашь все пять чувств [пять органов чувств: зрение, слух, обоняние, вкус и осязание] Сыму, пусть даже всего на один час, то трудно сказать, сможешь ли ты продержаться хотя бы день после завершения обмена.

Дуань Сюй кивнул, словно ожидая этого:

— Я знаю.

— Сделать-то это можно, но только если на то будет согласие прародительницы. Генерал Дуань, вы-то умрёте без сожалений, а мне ещё жить надо, — Хэцзя Фэнъи развёл руками, говоря предельно прямо.

Дуань Сюй рассмеялся, и в изгибе его глаз мелькнуло лукавство:

— Хорошо, я сам уговорю Сыму. В последнее время она становится всё более снисходительной ко мне, она согласится.

Хэцзя Фэнъи прищурился, глядя на Дуань Сюя. Когда-то в Наньду Дуань Сюй был тем, кто любил без взаимности, а теперь он уже видел Прародительницу насквозь.

— Дуань Шуньси, ты скоро умрёшь и покинешь прародительницу, неужели тебе не грустно?

В глазах Дуань Сюя что-то промелькнуло, улыбка его померкла:

— За всю свою жизнь, с того момента, как во мне пробудились чувства, и до самой смерти, я любил лишь одну эту девушку, и считаю это большой удачей. Теперь же я не хочу, чтобы мои последние дни были печальными. Впрочем, быть может, когда в конце я буду умирать, я вцеплюсь в неё и буду рыдать.

Журчал шум дождя. Дуань Сюй был подобен цветку, который вот-вот унесут ветер и капли, но даже в такой момент он оставался тем самым улыбчивым юношей, чьи слова всегда звучали легко.

Хэцзя Фэнъи закрыл дверь и посмотрел на Цзыцзи, дежурившую снаружи. Цзыцзи стояла неподвижно с зонтом в руках. Увидев его, она подняла свои тёмные, глубокие глаза, молча подошла к нему и раскрыла зонт.

Хэцзя Фэнъи повернулся и спустился по ступеням в залитый холодным весенним дождём двор. Зонт в руках Цзыцзи надёжно укрывал его голову.

Его трость издавала на земле чёткие звуки ударов, похожие на небрежное биение сердца. Фэнъи внезапно повернул голову к идущей рядом Цзыцзи:

— Когда я буду умирать, станет ли тебе грустно? Будешь ли и ты, вцепившись в меня, рыдать?

Цзыцзи оторопела. Она слегка прикусила губу, словно не желая отвечать.

Хэцзя Фэнъи невольно усмехнулся. Прошло столько лет, а она всегда избегала разговоров о сроке его смерти, что было поистине нелепо.

— От чего ты бежишь? Разве не вы — те, кто спланировал судьбу короткой жизни для рода Инхо ицзу?

Помолчав немного, он добавил:

— О, великое Божество.

Цзыцзи замедлила шаг.

В роду бедственной звезды Инхо от рождения обладали мятежной костью [в китайской традиции физический признак человека, склонного к бунту и непокорности], и в то же время были наделены исключительными талантами, а Хэцзя Фэнъи в юности был особенно строптив. С детства он страдал от болезней и был опутан предсказанием о ранней смерти. В пятнадцать лет, воспользовавшись кровью Инхо и методами предков, он сумел открыть Небесные врата и узреть богов.

Он в лицо отругал тех божеств, что установили в мире всяческие порядки, сказав, что раз они не приходят в мир людей и не ведают людских страданий, то не достойны управлять царством смертных. Он шёл туда, готовый к смерти, но кто же знал, что после его брани из ослепительного белого сияния действительно раздастся голос, пожелавший спуститься вместе с ним в нижний мир, чтобы познать человеческие чувства.

Сейчас Хэцзя Фэнъи смотрел на немногословную красавицу, чьи глаза были подобны бездонному ночному небу, и словно видел тот день, когда она вышла из света.

Он спросил:

— Ты считаешь, вы были неправы?

Цзыцзи переступила порог, поддерживая Фэнъи за руку. Она подняла на него глаза:

— Божества не могут ошибаться. Само понятие «правильного и неправильного» в мире людей тоже установлено божествами.

Фэнъи тоже перешагнул через порог и усмехнулся:

— Да, и вправду, как чудесно. Но каков же был ваш изначальный помысел при создании этого порядка?

— Ради стабильного вращения мира, ради счастья большинства людей.

— И ради этого использовать нашу доброту? Цзыцзи, мы оберегаем счастье большинства, но при этом у нас нет иного выбора, кроме как быть несчастными ради этого. Вы истязаете нас, прикрываясь благовидными предлогами, — не кажется ли это слишком высокомерным?

Цзыцзи серьёзно посмотрела на него и спокойно произнесла:

— В этом и заключается причина моего пребывания здесь.

Хэцзя Фэнъи некоторое время смотрел на неё, неопределённо усмехнулся и сказал:

— Если ты никогда не считала свои действия ошибкой, то почему не возвращаешься? По правде говоря, Цзыцзи, мне эта игра тоже наскучила.

Он внезапно вышел из-под зонта прямо под моросящий дождь. Его волосы и одежда мгновенно вымокли, ткань облепила измождённое болезнями тело, отчего он стал казаться ещё более истощённым, так что плоть исчезла и остались лишь кости.

Спокойствие на лице Цзыцзи сменилось тревогой:

— Ты… ты же заболеешь так!

Она сделала несколько шагов, желая подойти, но Хэцзя Фэнъи вскинул руку, останавливая её. Улыбаясь, он шаг за шагом отступал назад, а за его спиной, в конце каменных ступеней, разверзалась пропасть.

— Цзыцзи, ты устроила так, чтобы я умер молодым, устроила так, чтобы всю жизнь меня преследовали болезни, от которых невозможно избавиться. Что ж, тогда я умру сегодня. Падение с этого обрыва, должно быть, не будет слишком мучительным.

Сообщение С фонарём средь бела дня — Глава 208. Финал. Часть 1 появились сначала на Asian Webnovels.

В юности он был легкомыслен и дерзок, полагая, что всегда сможет встречать несчастье и превращать его в удачу [благополучно выходить из самых трудных и опасных ситуаций]. Но годы промелькнули быстро, и в конце концов он обнаружил, что хотя и не проиграл, но и не победил.

Плоть и кровь в конечном счёте не могут противостоять непостоянству мирских дел.

Кто-то появился у него за спиной, и в воздухе разлился тонкий аромат. Теперь он уже едва мог различить этот запах, но понимал, кто это.

Хэ Сыму положила руку ему на плечо и, склонившись, произнесла:

— Пора возвращаться и пить лекарство.

Услышав слова о лекарстве, Дуань Сюй тяжело вздохнул и, поглаживая надгробие, сказал:

— Мне стоило больших трудов прийти повидаться с моим добрым другом, неужели нельзя позволить мне поговорить с ним ещё немного?

Хэ Сыму слегка улыбнулась, не поддаваясь на уговоры:

— Твои оправдания, чтобы не пить лекарство, и впрямь расцветают цветами.

Она легко потянула Дуань Сюя за загривок, поднимая с земли. Он не сопротивлялся и послушно встал, обратившись к надгробию:

— Моя жена свирепа, и я не могу не подчиниться. Прощай, Сянье.

Он на мгновение замолчал, а затем ясно улыбнулся:

— В следующей жизни не встречай такого хлопотного человека, как я. Живи легче и будь счастлив.

Едва слова сорвались с его губ, как они исчезли в сизом дыму. Перед могильной плитой остались лишь лучезарный солнечный свет, стрекот насекомых и пение птиц.

Согласно уговору с Хэ Сыму, после ухода в отставку Дуань Сюй поселился во дворце Синцин, чтобы Синцзюнь Тяньтун мог лечить его в любое время. Когда Синцзюнь вытащил несколько серебряных игл из головы Дуань Сюя, того тут же вырвало кровью, и он не смог даже твёрдо стоять на ногах.

За этот год с лишним войны, по строжайшему приказу Синцзюня, Дуань Сюй почти не выходил на поле боя лично, но его душевные силы были крайне истощены. К концу войны он едва держался, и лишь серебряные иглы Синцзюня поддерживали в нём жизнь.

После падения Шанцзина он немного отдохнул, а вернувшись в Наньду, чтобы уладить дела в доме Дуань и передать военное командование, ему снова пришлось прибегнуть к иглам, чтобы скрыть болезнь.

Хэ Сыму заставила его выпить лекарство до конца, а затем помогла лечь в постель. Дуань Сюй сильно утомился и, часто моргая, казалось, вот-вот уснёт. В полузабытьи он схватил Хэ Сыму за руку и пробормотал:

— Сколько у меня осталось времени… просто скажи мне…

Хэ Сыму замерла. Она пристально посмотрела на его бледное лицо, затем убрала его руку под одеяло и прошептала ему на ухо:

— Когда ты перестанешь бегать от лекарств, тогда я тебе и скажу.

Дуань Сюй поджал губы и, закрыв глаза, заснул.

Хэ Сыму подоткнула одеяло и тихо села у кровати, глядя на него.

В Наньду небо было ясным на тысячи ли вокруг, но на горе Тайчжао, где располагался дворец Синцин, шёл непрерывный весенний дождь. Оставшись без серебряных игл, Дуань Сюй стал хрупким, словно человек, склеенный из бумаги. Он не выносил ветра, поэтому двери и окна в комнате были плотно закрыты, и слышался лишь мерный стук дождя.

Хэ Сыму подумала, что сейчас Дуань Сюю всего двадцать шесть, и она знает его ровно семь лет.

Раньше она представляла его семидесятилетним: он состарится, станет совсем седым, будет ходить с тростью и медленно двигаться. Она думала, что тогда будет смеяться над ним, громко высмеивать его, хвастаться своей вечной молодостью, то и дело появляясь перед ним в разных юных телах, чтобы он злился и признавал поражение.

А потом она будет хорошо о нём заботиться.

К тому времени он наверняка уже исполнит все свои желания и станет стариком, который сможет спокойно греться на солнышке рядом с ней.

Этот период времени полностью принадлежал бы ей. Спустя пятьдесят лет знакомства она бы медленно приняла тот факт, что он в конце концов покинет её и исчезнет из этого мира.

Но прошло всего семь лет, и она ещё не была готова.

Сможет ли он дожить до семидесяти? Сможет ли она дождаться, когда он станет убелённым сединами и однажды, задремав, уйдёт от неё тихо, без боли и невзгод?

Семь лет — это слишком мало. Семь лет — это действительно слишком мало.

— Пожалей и ты меня, лисёнок Дуань, — негромко произнесла Хэ Сыму. От этих слов в её душе внезапно поднялся мощный порыв, в котором смешались горечь, печаль и безнадёжность, затопляя её подобно бушующему морю.

Она подумала, что, возможно, хочет заплакать.

Но у эгуй не бывает слёз, даже её родители не получили от неё ни единой слезинки.

— Генерал Дуань спит? — послышался намеренно приглушённый голос. Хэ Сыму обернулась и увидела Хэцзя Фэнъи, который, слегка согнувшись, стоял перед ней. Опираясь на трость и облачённый в зелёные дворцовые одеяния, он выглядел, как обычно, болезненным, но необъяснимо бодрым.

Хэ Сыму кивнула.

Хэцзя Фэнъи вздохнул и сказал:

— Я слышал от шисюна, что состояние генерала Дуаня не очень хорошее…

— Да.

— Если он уйдёт, что ты будешь делать?

Хэ Сыму помолчала немного и ответила:

— Нужно сделать ещё много дел. Тётя Цзян Ай сейчас помогает мне присматривать за призрачными землями, но её устремления не в этом, позже она вернёт власть мне. Душа Чэньина сейчас ещё слишком слаба, через несколько лет я восстановлю его сознание, и он будет подле меня. Его навязчивая идея — защита. Если он захочет, то, возможно, через сто лет сможет занять моё место.

— Я не о том, что будет с ваном духов, я о том, что будешь делать ты, прародительница?

Взгляд Хэ Сыму дрогнул, а затем она горько усмехнулась. В комнате слышался лишь шум дождя, воздух был тихим и влажным.

— Не знаю. — Она подняла глаза и встретилась взглядом с Хэцзя Фэнъи, безразлично добавив: — Возможно, когда это время настанет, я и узнаю.

Теперь, когда она думала о смерти Дуань Сюя, ей казалось, будто само время бесследно исчезает, превращаясь в бескрайнюю океанскую пустоту. Она всё ещё видела множество дел, ожидающих её, но не видела в них саму себя.

Взгляд Хэцзя Фэнъи смягчился, он протянул руку и молча похлопал Хэ Сыму по плечу.

Вскоре Цзян Ай позвала Хэ Сыму в призрачные земли для решения некоторых вопросов, и та на время ушла. Хэцзя Фэнъи тоже собирался покинуть комнату, но заметил, что лежащий на кровати Дуань Сюй открыл глаза.

Хэцзя Фэнъи удивлённо произнёс:

— Так, значит, генерал Дуань только что притворялся спящим.

— Я немного поспал, а потом проснулся. — Дуань Сюй медленно сел, на его бледном лице появилась привычная ясная улыбка, и он сказал: — Почтенный, у меня есть к тебе просьба.

У Хэцзя Фэнъи возникло нехорошее предчувствие, и он спросил:

— Что ты задумал?

— Есть ли у тебя способ позволить мне одолжить Сыму все пять чувств одновременно, пусть даже всего на один шичэнь? — спросил Дуань Сюй так, словно это было в порядке вещей.

Хэцзя Фэнъи широко раскрыл глаза и, помолчав от изумления, выпалил:

— Между нами нет ни старых обид, ни новой вражды, с какой стати ты заставляешь меня делать то, из-за чего мне придётся идти на верную смерть к прародительнице!

Сообщение С фонарём средь бела дня — Глава 207. Пыль улеглась. Часть 2 появились сначала на Asian Webnovels.

Двенадцатого дня первого месяца первого года эры Синьхэ Дуань Сюй получил приказ отправиться на северный берег, чтобы вновь занять пост главнокомандующего и привести в порядок войска. Затаившись на два месяца, он сменил оборону на решительное наступление и отвоевал Цинчжоу. Началник округа Инчжоу государства Даньчжи предал Даньчжи и сдался Далян.

Девятнадцатого дня третьего месяца первого года эры Синьхэ армия Далян окружила Шанцзин и перекрыла в городе водоснабжение.

Восьмого дня четвертого месяца первого года эры Синьхэ император Фэншунь-ди под прикрытием двадцати тысяч всадников попытался бежать из Шанцзина, но попал в засаду армии Далян и позорно отступил обратно в город.

В пятом месяце первого года эры Синьхэ Даньчжи просила о капитуляции, моля сохранить жизнь членам правящего рода, но Дуань Сюй не дозволил этого.

Шестого дня шестого месяца первого года эры Синьхэ Шанцзин пал. Дуань Сюй во главе армии вошёл в город, казнил Фэншунь-ди и почти сотню человек из двора вана Даньчжи. Великий жрец покончил с собой, и на этом государство Даньчжи прекратило своё существование.

Дуань Сюй отдал приказ всей армии: даже если жители города принадлежат к народу хуци, им нельзя причинять вред.

В седьмом месяце первого года эры Синьхэ оставшиеся генералы Даньчжи в округах Ичжоу и Цзичжоу возглавили свои отряды для сопротивления, но в течение полумесяца армии Танбэй и Табай оттеснили их в степи Мобэй.

С седьмого по десятый месяц первого года эры Синьхэ пять округов — Таньчжоу, Цяньчжоу, Гуйчжоу, Жучжоу и Хуаньчжоу — один за другим сдались.

В одиннадцатом месяце первого года эры Синьхэ Дуань Сюй подал прошение о переселении коренных жителей хуци в округа Цяньчжоу, Жучжоу и Хуаньчжоу для освоения пахотных земель. Также он предложил запретить браки внутри племени, обязав вступать в союзы только с ханьцами. Император дал согласие.

Весной второго года эры Синьхэ Дуань Сюй вернулся в Наньду, вернул право командования войсками, отклонил награды и ушёл со службы, чтобы жить в уединении.

О Дуань Сюе, главном герое, совершившем подвиг первого ранга при возвращении семнадцати северных округов, на северном берегу ходили самые разные легенды. Говорили, что он наделён божественной силой и выдающимся умом, а в снах обучался мастерству у небожителей, отчего стал непобедимым в сражениях и брал любую крепость.

Ходили также слухи, что телом он был слаб и почти не появлялся на поле боя, но стоило солдатам завидеть его знамя, как армия Далян начинала сражаться с небывалой храбростью и никогда не отступала.

Рассказывали, что он был прекрасно знаком с порядками двора вана Даньчжи и с одного взгляда узнал переодетых Фэншунь-ди и наследного принца, которых собственноручно лишил жизни. Он три часа вёл долгую беседу с великим жрецом на городской стене, после чего великий жрец со смехом и плачем воскликнул: «Я возвращаюсь в степи!» — и бросился вниз со стены.

Поговаривали, что он не раз подвергался покушениям, но не получил ни царапины; часто люди видели, как он разговаривает сам с собой, будто подле него всегда находилось божество, оберегавшее его.

Трава растёт, иволги летают.

Весеннее солнце ласково греет, повсюду пышно цветут цветы. Дуань Сюй, одетый в чёрное одеяние с вышитыми серебром соснами и ветвями бамбука, сильно похудел по сравнению с прежними временами, на его лице лежал след недуга, однако дух его был бодр. Он сидел, скрестив ноги, перед могилой и бросал в стоящую перед ним жаровню один за другим свитки с победными донесениями. В прыгающих отсветах пламени пепел неспешно парил в лучах яркого света.

— Пройдёт ещё несколько поколений, и люди хуци в пределах Далян постепенно станут ханьцами, и, как говорила Сыму, наши крови смешаются. Твои трактаты я тоже передал императору, — неспешно проговорил Дуань Сюй, словно вёл праздную беседу.

Когда он отклонил все праздничные пиры и вернул императору воинский талисман, объявив об уходе со службы, в глазах государя промелькнула самая искренняя радость, которая в следующий миг сменилась подозрением. Казалось, тот не мог поверить, что Дуань Сюй действительно, как и обещал раньше, ни капли не жаждет власти над миром.

Он прекрасно понимал, что говорить с этим императором больше не о чем, и, когда воинский талисман оказался в руках государя, лишь произнёс: «Император, Поднебесная велика, этот воинский талисман крайне тяжёл, Вы должны принять его крепко».

— Не знаю, станет ли император внимательно изучать твои трактаты, и сможет ли он их исполнить, если прочтёт. Впрочем, это неважно, я отдал одну копию Чжао Сину, он весьма интересный человек, — Дуань Сюй слегка улыбнулся.

Из-за кончины прежнего императора и различных междоусобиц при дворе у властей не было времени заниматься Чжао Сином в округе Цичжоу, так что тот остался там на вполне законных основаниях. Позже, за военные заслуги, Дуань Сюй даже выхлопотал для него должность цыши округа Цичжоу и титул Сюнь-гогуна.

Перед уходом Дуань Сюй переписал опыт Фан Сянье по управлению округами Юньчжоу и Лочжоу, а также его трактаты об управлении государством, и подарил их Чжао Сину. Стоило Чжао Сину пролистать несколько страниц, как его глаза заблестели, и он принялся без конца восхвалять прекрасный слог, желая встретиться с автором.

— Фан Сянье, уже погребён в земле. Если в будущем ты добьёшься великих свершений, просто помни о нём.

— Чжао-гунцзы, раньше вы хотели быть лишь владыкой Цичжоу, в будущем вам стоит помыслить о большем.

Когда он произнёс эти слова, выражение лица Чжао Сина слегка изменилось, а затем он понимающе улыбнулся.

Чжао Син был героем смутного времени, обладал и амбициями, и хваткой, и мир в его глазах был куда шире, чем в глазах того, кто сидел в высоких покоях Наньду. Перед отъездом Дуань Сюй вернул Чжао Сину войска, набранные в Цичжоу. Ши Бяо не пожелал возвращаться на юг, и Дуань Сюй убедил его остаться подле Чжао Сина. Кроме того, он приложил к подарку чертежи колесниц Юйчжэнь и свою книгу по военному искусству.

— Терновник убран, дорога открыта, — Дуань Сюй дважды кашлянул, привычным жестом вытер платком кровь, которую выкашлял, и с улыбкой добавил: — Это всё, что я мог сделать.

— Ты только не обижайся на меня, на днях я обнаружил, что у меня уже появилась седина. Эх, Фан Сянье, с древности юные лица не возвращаются¹, неужели ты не видишь гостя из дальних краёв на дороге в Чанъань. Один раз вернётся — один раз состарится²?

Дуань Сюй, улыбаясь, постучал указательным пальцем по надгробию. Если бы его добрый друг стоял сейчас здесь, он увидел бы всё такие же ясные и живые глаза.

Солнце грело, вокруг было очень тихо.

Дуань Сюй помолчал немного, поднял голову к чистому, словно умытому, небу и продолжил говорить всё, что приходило на ум.

— Как же быстро пролетели двенадцать лет. Когда я увидел тебя впервые, то подумал, что этот человек кажется таким слабым, не выносящим даже ветра, совсем на меня не похож. Если бы я действительно всё время оставался в Далян, вырос бы я таким же, как ты? Ты человек с чрезмерно сильным самолюбием, не терпишь таких слов, поэтому о многом я с тобой никогда не говорил, а теперь думаю, что это довольно прискорбно. Свадьба Цзинъюань назначена, через несколько месяцев она выйдет замуж. Её жених — очень достойный человек, а главное, он относится к ней замечательно, так что не беспокойся. Но мне всё кажется, что ты ей немного нравился: когда ты умер, она плакала очень долго. Я спросил её, почему она так убивается, а она ответила, что и сама не знает. Если бы вы провели вместе больше времени… Ладно, не будем об этом.

Дуань Сюй тихо вздохнул, на его губах всё ещё играла улыбка, но взгляд стал одиноким. Словно в шутку, он произнёс:

— Раньше я всё думал, когда северный берег будет возвращён, я перепоручу все дела тебе, а ты улизнул первым. Теперь я думаю, с чего же я тогда решил, будто всё, что я задумал, непременно сбудется?

Чэньин теперь была лишь слабой бессознательной призрачной душой, а Фан Сянье ушёл слишком рано.

1. Юные лица не возвращаются (朱颜不再来, zhū yán bù zài lái) — поэтический образ ушедшей молодости. ︎
2. Не видишь ли ты гостя из дальних округов на дороге в Чанъань: один раз вернётся — один раз состарится (君不见外州客，长安道，一回来，一回老, jūn bù jiàn wài zhōu kè, cháng’ān dào, yī huí lái, yī huí lǎo) — строки о быстротечности времени и неизбежном старении в странствиях. ︎

Сообщение С фонарём средь бела дня — Глава 206. Пыль улеглась. Часть 1 появились сначала на Asian Webnovels.

Хэ Сыму щёлкнула пальцами, и тонкая нить на шее императора исчезла. Он схватился за горло, непрестанно кашляя, и сиплым голосом звал стражу, но крики лишь эхом разносились по пустому залу. Никто не откликался. Император вскочил и в ужасе бросился к дверям, но обнаружил, что они не открываются, и на его стук никто не отвечает.

Он в изумлении обернулся и посмотрел на Дуань Сюя и Хэ Сыму. Они безучастно наблюдали за его метаниями, словно говорили ему: «Тебе не сбежать».

В глазах императора разгорелся гнев. Опустив руку, которой он бил в дверь, он указал на Дуань Сюя:

— Ты смеешь… Ты смеешь так обращаться с Нами!

— Отчего же мне не сметь! — Дуань Сюй внезапно вскочил, хлопнув по столу. С усмешкой он произнёс: — Что ты за тварь такая? Император? Что в этом великого? Неужели у тебя выросли три головы и шесть рук¹ или в сердце твоём семь отверстий? Что ты умеешь? Удачно переродиться? Загребать жар чужими руками? Сажать на трон своих приспешников? Только тебе дозволено убивать других, а другим убивать тебя нельзя?

Император вытянул шею и в неописуемой ярости вскричал:

— Дерзость! Мы — Сын Неба, владыка Поднебесной!

Дуань Сюй усмехнулся:

— Поднебесная? Насколько велика твоя Поднебесная? Ты за всю жизнь не покидал Наньду. Как смеет лягушка на дне колодца² рассуждать о Поднебесной?

Он сделал несколько шагов к императору. Тот попятился, но Дуань Сюй всё равно схватил его за ворот:

— Раз уж император так говорит, то этот подданный покажет вам вашу Поднебесную.

В мгновение ока мир вокруг изменился. Император воочию увидел, как убранство дворцового зала исчезло, и они оказались на выжженной земле, а с обеих сторон донёсся оглушительный грохот боевых барабанов.

Дуань Сюй отпустил ворот императора. Тот пошатнулся и, опустив голову, увидел, что наступил на отрубленную конечность солдата. Вскрикнув, он рухнул на землю. В ночной тьме бесчисленные воины с клинками в руках проходили сквозь их тела, рубя друг друга. Отовсюду доносились крики, летела плоть и кровь. Лунный свет казался багряным, а эта земля походила на пожирающий людей котёл, в котором перемалывались тысячи жизней.

Император в панике звал на помощь, но никто не отвечал, его даже никто не видел. Они были подобны трём призракам на поле брани.

Дуань Сюй подошёл к императору. В лунном свете он походил на сюло, вышедшего из преисподней. Глядя на него сверху вниз, он произнёс:

— Император, вы видите? Это тоже ваша Поднебесная. На передовой северного берега, которую вы считаете своим великим достижением для истории, каждый день гибнут тысячи душ. Каждая пядь этой земли принадлежит тем, кто по ней ступает. Вы восседаете в светлых залах, а земли под вашими ногами — лишь крохотный клочок. Неужели вы и впрямь верите, что Поднебесная принадлежит вам, а они должны умирать и жить ради вас?

Он рывком вздёрнул императора за шиворот и, глядя в его испуганные глаза, отчётливо произнёс каждое слово:

— Это вы должны умирать ради них и жить ради них. Если не способны на это, вы не достойны даже произносить слово «Поднебесная».

Императора долго трясло, но он собрался с духом и выпалил:

— Дуань Шуньси! Ты, мятежный подданный и разбойник! Даже если убьёшь Нас, Мы никогда не склоним головы перед таким изменником!

Дуань Сюй склонил голову набок и издевательски рассмеялся:

— Мятежный подданный, изменник? Государь, доведший до смерти добродетельных министров, ещё смеет произносить эти слова?

Внезапно мир снова преобразился, и они вернулись в ярко освещённый свечами дворец. Вокруг было тепло и тихо, словно кровавый ад был лишь видением. Император в ужасе посмотрел на Дуань Сюя, затем на Хэ Сыму и, придя в себя, пролепетал:

— Дуань Шуньси, ты… ты владеешь нечистыми силами!

Дуань Сюй выпустил его ворот, и император повалился на пол.

Дуань Сюй холодно посмотрел на него и ответил:

— Верно, владею.

— Твой трон меня нисколько не интересует. Я прогоню хуци так, чтобы они больше никогда не посмели посягнуть на Срединную равнину. Тебе же лучше крепко держаться за своё место и править этой Поднебесной как следует, чтобы её не отобрал кто-то другой. Я не стану вредить тебе, но и верность хранить не буду, лишь бы ты не путался у меня под ногами.

Он присел перед императором и, указав на него пальцем, сказал:

— Я говорю это лишь однажды, веришь ты или нет. Мой диди мёртв, мои друзья мертвы. Если ты посмеешь тронуть моих людей хоть пальцем, я без колебаний совершу цареубийство. Мое колдовство достигает небес; какие бы высокие стены и Запретная стража тебя ни охраняли, я ворвусь и убью тебя так же, как сегодня. Тебе стоит молить богов, чтобы я остался жив, ведь если я умру, то буду преследовать тебя день и ночь.

Император дрожащим голосом проговорил:

— Дуань Шуньси… ты… ты безумен!

Дуань Сюй рассмеялся ясным и ярким смехом согласно кивнул:

— Да, поэтому тебе лучше не злить безумца. А теперь пиши указ, чтобы я мог вернуться на север.

Когда утром слуги во дворце Нинлэ [«Дворец Спокойствия и Радости»] проснулись, они увидели императора: бледный и обессиленный, он сидел на полу, пребывая в полном смятении, словно пережил тяжкое потрясение. Слуги поспешили позвать лекарей. Отворив двери, они увидели вдали фигуру в чёрном плаще, уходящую прочь по заснежённому двору. Человек держал в руках императорский указ, заложив другую руку за спину, и оставлял на свежем снегу четыре ряда следов.

Слуга протёр глаза. Рядом с Дуань Сюем и впрямь тянулись ещё две цепочки отпечатков, которые следовали за его шагами сквозь метель, что выглядело до крайности жутко. В невидимом для простого глаза мире девушка в красном трёхслойном цюйцзюй, с чёрными волосами, заколотыми серебряной шпилькой, поддерживала Дуань Сюя под локоть, и они вместе медленно покидали дворцовые стены.

Слуга обернулся и подбежал к императору, помогая ему подняться:

— Ваше Величество… это же… это же убийца!

Взор императора медленно переместился на удаляющийся силуэт. Он словно наконец обрёл способность дышать и, скрежеща зубами, произнёс:

— Нет… это Мы… глубокой ночью… тайно призвали Дуань Шуньси во дворец и даровали ему священный указ… назначив его великим главнокомандующим всеми войсками Поднебесной… чтобы он покарал Даньчжи.

Дуань Сюй на снегу покачнулся, и Хэ Сыму поддержала его. Он устало улыбнулся и сказал:

— Я ведь нарушил твои правила.

Хэ Сыму придержала его за плечо:

— Я не произнесла ни слова, лишь свозила вас в Ючжоу, какие же правила тут нарушены?

Помолчав, она вздохнула:

— Пусть это будет в последний раз. Если Фэнъи и остальные захотят призвать к ответу, пусть развеют мой прах, — посмотрим, найдут ли они гуйвана лучше.

— Хэ Сыму, как ты можешь говорить такое?

— Должно быть, из-за тебя я тоже обезумела.

Дуань Сюй прислонился к плечу Хэ Сыму и тихо рассмеялся, но сквозь смех, вцепившись в её рукав, он вдруг всхлипнул.

Перед тем как войти во дворец, к нему пришёл Цзин Янь. Он передал ему все свитки с рассуждениями и трактатами, найденные при обыске в поместье Фан Сянье, сказав, что исполняет волю покойного. Также он передал последние слова Фан Сянье.

Фан Сянье сказал: «Благородный муж умирает за того, кто его понимает»³.

1. Три головы и шесть рук (三头六臂, sān tóu liù bì) — образное описание человека, обладающего выдающимися способностями или сверхчеловеческой силой. ︎
2. Лягушка на дне колодца (井底之蛙, jǐng dǐ zhī wā) — идиома, описывающая человека с крайне узким кругозором и ограниченными знаниями. ︎
3. Благородный муж умирает за того, кто его понимает (士为知己者死, shì wèi zhī jǐ zhě sǐ) — классическое изречение, подчёркивающее преданность и готовность пожертвовать собой ради того, кто оценил твои таланты и достоинства. ︎

Сообщение С фонарём средь бела дня — Глава 205. Угроза. Часть 2 появились сначала на Asian Webnovels.

Состояние Дуань Сюя улучшилось, и когда он, наконец, пришёл в себя, шёл третий день после кончины Фан Сянье.

Дуань Сюй некоторое время смотрел в потолок, а затем почувствовал, что его рука сжимает другую, мягкую ладонь. Их пальцы были переплетены. Не успел он среагировать, как рука в его ладони шевельнулась, и его заключили в объятия.

Прильнувшая к нему гунян разомлела от тепла горевшей в комнате печи. Она сдерживала силу, не решаясь придавить его всем телом, но руки, обнимавшие его, были напряжены. Она никогда не умела толком управлять своей силой, но теперь у неё получалось делать это в самый раз.

Дуань Сюй поднял другую руку, похлопал её по спине и тихо произнёс:

— Всё в порядке, мне гораздо лучше, будто я проспал очень долго.

— Какое там «в порядке», ты едва не умер, — негромко отозвалась Хэ Сыму.

В это время она, помимо дел призрачных земель и заботы о Дуань Сюе, вместе с Хэцзя Фэнъи повсюду искала чудодейственные лекарства. Но всякий раз Синцзюнь Тяньтун, лечивший Дуань Сюя, отвергал подношения, говоря, что нельзя без разбору пичкать больного снадобьями, даже если они хороши.

Прожив столько лет, она впервые узнала, что значит в смятении обращаться к первому встречному лекарю.

Иногда она держала его за руку, переплетая пальцы. Она хотела, чтобы исполнилось его желание: когда пальцы сплетены — сердца едины. Если в его руке будет её сердце, возможно, он не найдёт в себе сил покинуть этот мир.

Стоявший в стороне Синцзюнь Тяньтун¹ с облегчением выдохнул и негромко произнёс:

— Ваше Величество ван духов, прошу, позвольте перемолвиться с вами парой слов.

Хэ Сыму похлопала Дуань Сюя по спине и, отпуская его, сказала:

— Сначала полежи.

Дуань Сюй послушно кивнул.

Хэ Сыму развернулась и вышла из комнаты вместе с Синцзюнем Тяньтуном. У дверей они столкнулись с вбежавшей с покрасневшими глазами Дуань Цзинъюань.

— Мой гэгэ проснулся? — дрожащим голосом спросила Дуань Цзинъюань.

Хэ Сыму кивнула, и та, утирая слёзы, бросилась в дом. Синцзюнь Тяньтун обернулся, плотно прикрыл дверь, отошёл на несколько шагов и посмотрел на Хэ Сыму.

Синцзюнь Тяньтун был чиновником первого ранга во дворце Синцин, ведающим благополучием, и одним из самых искусных в совершенствовании смертных в этом мире. С молодым и кротким лицом, он глубоко вздохнул:

— Ваше Величество, я сделал всё возможное, чтобы поправить его здоровье и наложить заговорённые талисманы. Однако растрата его янской энергии слишком велика, а жизненные силы подорваны… Я… могу лишь продолжать делать всё, что в моих силах.

Хэ Сыму опустила глаза и спросила прямо:

— Сколько ему осталось?

— Если он будет соблюдать полный покой, то около десяти лет, — взвесив слова, ответил Синцзюнь Тяньтун.

— Если бы он мог соблюдать покой, он не был бы Дуань Сюем, — горько усмехнулась Хэ Сыму.

— Если он продолжит в том же духе, то, даже несмотря на мои талисманы и все усилия по лечению, ему… осталось не более двух лет.

Хэ Сыму на мгновение замолчала. Она подняла глаза и увидела, что в ясном небе невесть когда закружился снег. Мелкие снежинки неспешно падали в солнечных лучах, сверкающие и прозрачные, словно в мире из стекла; коснувшись земли, они тут же превращались в воду.

Когда она во второй раз встретила Дуань Сюя в городе Лянчжоу, тоже шёл такой снег. В то время Чэньин был лишь ребёнком, который только и думал о еде. Она обнимала Чэньина, а Дуань Сюй надел ей на голову вэймао. Сквозь прорези в кисее она смотрела на его лёгкую и прямую спину.

Солнечный день и белый снег, юноша в этом мире.

Но снег в ясный день приходит внезапно и, коснувшись земли, обращается в воду — столь же мимолётен, как сновидение.

— Хорошо, я поняла. В будущем мне снова придётся утруждать вас, Синцзюнь. — Хэ Сыму услышала собственный голос: спокойный и отрешённый.

Синцзюнь Тяньтун поклонился:

— Не стоит благодарности.

Внезапно из комнаты донёсся грохот падения и звон разбитого фарфора. Мысли Хэ Сыму мгновенно вернулись к реальности; она обернулась и толкнула дверь. Она увидела поваленную тумбочку у изголовья кровати и разбитую вазу на полу. Дуань Сюй лежал на земле — видимо, он пытался встать и пойти, но не смог. Дуань Цзинъюань поддерживала его, в слезах причитая:

— Сань-гэгэ…

Хэ Сыму тут же подошла и подняла Дуань Сюя. Он вцепился в её руку и, прежде чем она успела уложить его обратно в постель, заговорил:

— Фан Сянье… Фан Сянье покончил с собой?

Его глаза были налиты кровью, а эти слова он будто выдавливал сквозь зубы.

Хэ Сыму помолчала мгновение и ответила:

— Вчера я заглядывала в книгу духов, там нет его имени. Он уже ушёл в перерождение.

Дуань Сюй закрыл глаза и, прижав ладонь ко лбу, на некоторое время затих, а затем вдруг необъяснимо рассмеялся. Смех становился всё громче, переходя в неистовый и пронзительный хохот, словно из его немощного тела вырвался бешеный вихрь, готовый перевернуть весь этот абсурдный мир вверх дном.

Хэ Сыму схватила его за запястье. Он вздрогнул и медленно опустил руку; в его покрасневших глазах плескалось безграничное безумие.

Он усмехнулся:

— Император до безумия хочет моей смерти. Что ж, тогда я сам явлюсь к нему и посмотрю, кто кого убьёт!

Тёмной ночью дрожало пламя свечей. Молодой император Далян, нахмурившись, просматривал донесения. Фарс, разыгравшийся при дворе, на время приостановил его планы. В синбу заявили, что свидетелей нет, и дело о поддельном указе можно лишь признать нераскрытым. Дуань-фужэнь снова ходила плакаться к тайхоу, и та тоже твердила, что указ был фальшивым и что следует милостиво относиться к заслуженным чиновникам.

Дуань Сюй, разумеется, был героем, чьи заслуги были велики. Армия на северном берегу слушалась только его, и указы покойного императора не могли заставить его вернуться. Приказы нынешнего императора Дуань Сюй послушно исполнил, но привёл с собой десятитысячное войско якобы для смотра, а на деле ради угрозы. Даже новый главнокомандующий, посланный на северный берег, погиб при невыясненных обстоятельствах.

Как можно оставить в живых того, кого невозможно контролировать?

Едва император подумал об этом, как вдруг почувствовал холод на шее — что-то обвило её. В ужасе он хотел позвать на помощь, но обнаружил, что стоявшие рядом слуги уже без чувств лежат на полу, а сам он не может издать ни звука.

Перед ним возник призрачный силуэт. Вглядевшись, он понял: кто это мог быть, если не Дуань Сюй?

Дуань Сюй, весь в чёрном, с бледным лицом и налитыми кровью глазами, походил на выходца из преисподней. Он небрежно пододвинул стоявший рядом стул, сел и, закинув ногу на ногу, посмотрел на самого высокопоставленного правителя в мире.

Пока император судорожно пытался содрать что-то со своей шеи, Дуань Сюй спокойно произнёс:

— Ваше Величество, невзирая на тяжёлое положение на фронте, вы так жаждали убить меня, пока я был болен. Неужели вы настолько меня боитесь? Только вот в нынешней ситуации неясно, кто из нас умрёт быстрее.

Император, вытаращив глаза, смотрел на Дуань Сюя.

Дуань Сюй с пониманием кивнул:

— Ваше Величество желает знать, как я сюда попал? Если я хочу войти, я войду. Не так ли, Сыму?

Как только он договорил, в зале из воздуха возникла женщина в алых одеждах. Её глаза, в которых не было белков, — лишь сплошная чернота, — холодно взирали на императора. Тот, не веря собственным глазам, в ужасе отпрянул назад.

1. Тяньтун (天同, Tiāntóng) — это название одной из главных звезд в китайском гороскопе. Её называют «Звездой Удачи» или «Звездой Благополучия». Она символизирует миролюбие, мягкость, долголетие и способность выходить из трудных ситуаций благодаря покровительству небес. ︎

Сообщение С фонарём средь бела дня — Глава 204. Угроза. Часть 1 появились сначала на Asian Webnovels.

В глазах Фань Сянье горел огонь. Он сжал кулаки и в молчании пристально смотрел на неё. Под этим почти осязаемым взглядом Дуань Цзинъюань отвела глаза, но тут же снова посмотрела на него и тихо произнесла:

— Гэгэ.

Её голос прозвучал так, словно нефритовые бусины упали в фарфоровую чашу.

Гэгэ.

Фань Сянье словно увидел ту маленькую девочку много лет назад.

С самого детства она обожала наряжаться, завязывала волосы в маленькие пучки и вешала на пояс колокольчики. Стоило ей завидеть его издалека, как она, раскинув руки, бежала навстречу под звонкое «динь-динь», а затем звонко кричала:

— Гэгэ! Возьми меня на руки! Гэгэ, ты такой способный, ты пишешь лучшие сочинения в поднебесной, в будущем ты обязательно станешь чжуанъюань-ланом¹.

Та маленькая девочка сидела у него на коленях, пока он заплетал ей косички, и, играя с оригами, говорила:

— Когда Цзинъюань вырастет, она станет женой гэгэ!

Позже, спустя годы, он, только прибыв в Наньду и поселившись в храме Цзиньань, однажды услышал голос девушки, звавшей мать. Обернувшись, он увидел повзрослевшую Дуань Цзинъюань. Она не узнала его: просто, смеясь, приподняла юбку и побежала вверх по широким, поросшим мхом каменным ступеням, пройдя совсем рядом с ним. Её сияющий взгляд был точно таким же, как в детстве, когда она убегала в залитый солнцем весенний день.

Он стоял на месте и долго смотрел ей вслед, даже когда она окончательно скрылась из виду.

Она постоянно упоминала в разговорах с Дуань Сюем о своём «гэгэ» из Дайчжоу. Вероятно, она была единственным человеком в этом мире, который ещё помнил о нём.

Вот только она его не узнала. Он думал, что за всю оставшуюся жизнь больше не услышит, как она называет его гэгэ.

Дуань Цзинъюань широко раскрыла глаза и, схватив Фань Сянье за рукав, в смятении спросила:

— Ты… почему ты плачешь?

Фань Сянье легко улыбнулся и, опустив взор, ответил:

— Вдруг очень соскучился по младшей сестре. Ты на неё очень похожа.

Дуань Цзинъюань растерянно кивнула, внимательно наблюдая за выражением его лица, и увидела, как он с покрасневшими глазами протянул руку и мягко сжал её ладонь:

— Цзинъюань, ты должна найти достойного супруга, обрести множество детей и внуков и прожить счастливую жизнь.

Его ладонь была такой тёплой, что она на мгновение забыла отстраниться.

Лишь спустя время, вспоминая Фань Сянье в тот день, она осознала, что он с ней прощался. К сожалению, тогда она не сумела понять истинный смысл этих слов.

Она всегда понимала всё слишком поздно.

Ночь уже была глубокой. Цзин Янь был крайне удивлён визиту Фань Сянье, ведь они не были близко знакомы. Он проводил Фань Сянье в кабинет и, отослав слуг, спросил:

— Чиновник Фан, по какому делу вы прибыли?

Фань Сянье сидел напротив него в кресле из грушевого дерева. Он поднял глаза на Цзин Яня:

— Я слышал, что вы весьма цените командующего Дуаня.

Цзин Янь немного удивился и с сомнением спросил:

— Откуда вам это известно?

— От Дуань Шуньси, — Фань Сянье на мгновение замолчал. — Мы с Дуань Шуньси добрые друзья. В деле о коррупции в ведомстве коннозаводства мы вместе разоблачали виновных. Благодарю вас за то, что вы не стали раскрывать его подложные счета.

Рука Цзин Яня, державшая чашку чая, замерла в воздухе. На миг он забыл, поставить её или поднести к губам.

Фань Сянье словно почувствовал облегчение и произнёс почти шутливо:

— Не ожидал, что впервые произнесу эти слова перед чиновником Цзином. Я пришёл к вам с просьбой.

— И то, что я говорю вам сегодня, станет моим предсмертным словом.

На следующий день, когда забрезжил рассвет, Фань Сянье долго смотрел на утреннее солнце, а затем поправил чиновничье одеяние, надел шапку и вошёл в главный зал. Он, как обычно, затерялся среди множества министров. Молодой император, восседавший на троне, переговорил с чиновниками о несущественных делах, а затем упомянул о недавно полученном императорском указе и велел передать свиток с собственноручной подписью монарха по рядам.

Узнав содержание указа, все присутствующие тут же устремили взгляды на Фань Сянье. Зал вмиг содрогнулся от волнения. Фань Сянье же, недвижимый восемью ветрами², спокойно стоял на своём месте, сжимая в руках хубань³.

— Завещание прежнего императора гласит: Фань Сянье проявил доблесть при защите монарха, а потому назначается заместителем главы Тайного совета и помощником канцлера. Также сказано, что Дуань Шуньси не успел прибыть для спасения императора и питает мятежные помыслы, а потому должен быть казнён, — император неспешно повторил эти слова, изобразив на лице тень сомнения. — Командующий Дуань — опора государства с великими заслугами. Мы всегда ценили его, и сейчас, когда он оправляется от болезни, Нам право не хочется казнить заслуженного воина. Но перед Нами завещание прежнего императора, кости отца ещё не успели остыть, как Мы можем пренебречь его последней волей?

Фань Сянье не проронил ни слова. Тогда вперёд выступил один из придворных, угадавший настроение императора:

— Ваше Величество милосердны, но прежний император был мудр. В Наньду два месяца царил хаос, генерал Дуань на фронте не мог об этом не знать, однако не двинул ни единого солдата для циньвана (циньван). Это ясно доказывает его предательство. Если не казнить его сейчас, боимся, мы взрастим титра на свою беду!

В зале поднялся шум, чиновники наперебой начали высказываться. Разумеется, нашлись и те, кто вступился за Дуань Сюя, однако общая обстановка неуклонно клонилась в ту сторону, которая была угодна императору.

В ходе обсуждений указ попал в руки Фань Сянье. Он не удержался от ироничной усмешки. Жестокость и неприкрытая подозрительность правителя всегда облекаются в личину трогательной драмы. Истина же заключалась лишь в том, что император опасался Дуань Сюя и потому вознамерился его убить.

Только вот императору требовалось обоснование, чтобы всё выглядело законно. Если же законности не будет, карающий меч на какое-то время зависнет в воздухе. Если поднять шум, если спектакль окажется слишком нелепым, потребуется время на устранение последствий, и меч промедлит ещё дольше.

Этого времени Дуань Сюю хватит, чтобы спастись.

Фань Сянье сжал указ так крепко, что его костяшки побелели. Внезапно он вышел из строя со свитком в руках и, опустившись на колени посреди зала, громко произнёс:

— Подданный Фань Сянье осмеливается доложить об одном деле и просит императора назначить ему кару. Этот указ — подделка, сфабрикованная вашим подданным.

Зал ахнул. Линь Цзюнь и император не смогли скрыть гнева и потрясения. Император обвёл взглядом чиновников и вымолвил:

— Чиновник Фан…

Однако Фань Сянье не дал ему договорить. Он склонился до земли и громко воскликнул:

— Ваш подданный затаил давнюю обиду на Дуань Шуньси, мы были врагами долгие годы. В храме Цзиньань ваш подданный, опасаясь перемен и за свою жизнь, а также из ненависти к Дуань Шуньси, чьи военные заслуги сулили ему великую награду по возвращении, подделал почерк прежнего императора и тайно приложил печать, чтобы составить этот указ! Однако с тех пор, как прежний император улетел на драконе в небеса⁴, он постоянно является вашему подданному во снах. Он сурово корит меня за неверность и низость, за то, что ради корысти я оклеветал преданного мужа. Он рек, что тот, кто дерзнёт подставить такого верного человека, как командующий Дуань, будет опозорен и умрёт лютой смертью. Печень и желчный пузырь вашего подданного готовы разорваться от страха, что преследовал меня днём и ночью, а потому я не смею более обманывать Ваше Величество этим указом!

Голос Фань Сянье эхом разносился по залу. Император и Линь Цзюнь не ожидали подобного поворота, их лица позеленели от ярости. В следующее мгновение Фань Сянье указал на Линь Цзюня:

— Несколько дней назад чиновник Линь узнал, что у меня есть этот фальшивый указ. Угрозами и посулами он вынудил вашего подданного поднести его императору ради чинов и богатства. Ваш подданный был вынужден подчиниться. Но сейчас, стоя в этом зале, я не перестаю слышать гневный голос прежнего императора. Видно, душа его здесь и не желает уходить прочь. Ваш подданный не в силах это выносить и открывает истину!

Линь Цзюнь покраснел от ярости и, указывая пальцем на Фань Сянье, прокричал:

— Вздор! Наглый вздор! Фань Сянье, ты что, с ума сошёл?!

Фань Сянье внезапно вскочил с пола. Его глаза покраснели:

— Ваш подданный совершил тягчайшее преступление, дерзнув оклеветать верного слугу государства, и мне нет прощения. Дух прежнего императора взирает на нас, мне некуда деться от стыда, остаётся лишь смерть!

Прежде чем его голос затих под сводами дворца, он неожиданно для всех бросился к ближайшей колонне. Его красные рукава взметнулись, словно крылья птицы Чжуцюэ, когда он ударился о покрытую красным лаком колонну толщиной в обхват.

Раздался сухой треск, брызнула кровь, и в зале воцарилась гробовая тишина.

Его тело упало на пол, кровь стремительно растекалась из-под него, пачкая императорский указ в его руках и размывая иероглифы.

Цзин Янь, наблюдавший за этим издалека, крепко сжал свой хубань и с болью отвёл глаза.

— Я должен сделать так, чтобы этот указ признали поддельным, и облить грязью всех причастных. Но в этой истории слишком много изъянов, она не выдержит тщательного расследования.

— Раз я признаю вину за подделку указа, мой путь ведёт лишь к смерти. Но если я умру прямо в золотом зале правосудия, когда нет свидетелей — нет и доказательств, и изъянов не останется.

— После моей смерти чиновник Цзин возьмёт это дело в свои руки. Я своей жизнью умоляю чиновника Цзина, не пересматривайте приговор.

Лицо Фань Сянье было запятнано кровью; его глаза оставались открытыми, свет в них понемногу угасал. Напоследок на его лице проступила едва заметная торжествующая улыбка, совсем слабая, она вместе со всем теплом обратилась в безмолвие. Светлый фонарь, который могли видеть только духи, медленно поднялся из его тела и устремился в бескрайнюю синеву небес.

Чжуанъюань девятого года правления Тяньюань, статный и изящный, он мастерски слагал прекрасные, подобные узорчатой парче статьи⁵, но в итоге расшиб голову о колонну и умер в зале Цзиньлуань.

Всю жизнь он был одинок, его родители рано умерли; у него были лишь единственный близкий друг и гунян, которую он любил долгие годы, но так и не позволил ей узнать об этом.

Фань Сянье, Сянье.

Тот, кто идёт первым, в конце концов падёт мёртвым в поле⁶.

1. Чжуанъюань-лан (状元郎, zhuàngyuán láng) — почётное обращение к кандидату, занявшему первое место на высших государственных экзаменах. ︎
2. Недвижимый восемью ветрами (八风不动, bā fēng bù dòng) — буддийское выражение, означающее непоколебимость и невозмутимость перед лицом любых обстоятельств (выгоды и потери, славы и позора, похвалы и хулы, радости и страдания). ︎
3. Хубань (笏板, hùbǎn) — это узкая и длинная дощечка, которую чиновники в древнем Китае (а также в Японии, Корее и Вьетнаме) обязаны были держать обеими руками во время аудиенции у императора. ︎
4. Улетел на драконе в небеса (龙驭归天, lóngyù guītiān) — иносказательное выражение, означающее смерть императора. ︎
5. Прекрасные, подобные узорчатой парче статьи (锦绣文章, jǐnxiù wénzhāng) — образное выражение, описывающее изящный слог и выдающийся литературный талант. ︎
6. Тот, кто идёт первым, в конце концов падёт мёртвым в поле (先行者，终横尸于野, xiānháng zhě, zhōng héngshī yú yě) — фраза обыгрывает имя Фань Сянье, где «сянь» (先) означает «первый/предшествующий», а «е» (野) — «дикое поле/целина». ︎

Сообщение С фонарём средь бела дня — Глава 203. Сянье. Часть 2 появились сначала на Asian Webnovels.