Чжоу Цзыцин и Хуан Цзыся обменялись быстрым взглядом, но не успели ничего сказать; изнутри донёсся слабый, дрожащий голос А-Ди.
— Брат Чжан, прошу… я не хочу никого видеть! Я… я больше не могу смотреть людям в глаза… в этой жизни…
Чжан Синъин молча посмотрел на неё и тихо спросил:
— Значит, ты собираешься провести всю жизнь в этом крошечном дворе, день за днём терпя одно и то же?
— Ты не понимаешь… ты не можешь понять… — А-Ди закрыла лицо руками, опустилась на землю и, сдерживая рыдания, прошептала: — Брат Чжан, ты добрый человек… Я просто хочу жить спокойно рядом с тобой. Хочу оставаться дома… пожалуйста, не заставляй меня выходить к людям.
Чжан Синъин, поражённый её отчаянной мольбой, стоял неподвижно, не зная, что ответить. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь её приглушёнными всхлипами.
— Брат Чжан… я всю жизнь буду стирать тебе одежду, готовить еду, служить тебе вечно… Только оставь мне этот уголок земли, где я могла бы дожить до конца, пока не обращусь в прах… Прошу, не выгоняй меня, не заставляй снова смотреть людям в лицо!
Чжан Синъин слушал молча, бросив взгляд ко двору — не услышал ли кто снаружи. Затем он чуть наклонился и тихо сказал:
— Хорошо. Если не хочешь, не выходи. Я и сам не хочу, чтобы ты уходила.
Глаза А-Ди, полные слёз, широко раскрылись. Она не сводила взгляда с него. Чжан Синъин смутился, почесал затылок, лицо его порозовело.
— Потому что… каждый день, зная, что ты ждёшь меня дома, что ты никуда не уйдёшь, что я твоя единственная пристань… это словно хранить тайну, о которой никто не догадывается.
Слёзы, которые А-Ди сдерживала, наконец потекли.
— Брат Чжан… — позвала она едва слышно.
Даже Чжоу Цзыцин почувствовал неловкость. Он толкнул Хуан Цзыся локтем, намекая, что пора уходить. Но Хуан Цзыся лишь нахмурилась и приложила палец к губам, требуя тишины. Увидев её задумчивое, тревожное лицо, Чжоу Цзыцин растерялся. Он мысленно повторил слова Чжана Синъина — неужели в них было что-то не так?
Воздух в комнате застыл. А-Ди дрожала, глядя на Чжана Синъина, и наконец, после долгого молчания, спросила, едва удерживая голос:
— Ты… когда узнал… что мне некуда идти? Когда понял… кто я?
Чжан Синъин замер, бессознательно сжал кулаки и опустил голову, избегая её взгляда. Между ними повисла тишина.
За стеной двора, где цвели гибискусы, доносился далёкий смех — люди отдыхали в тени старой акации. На гранатовом дереве, только что сбросив тёмную оболочку, прильнула молодая цикада и уже наполняла двор своим пронзительным, однообразным пением.
Чжан Синъин долго молчал, прежде чем заговорить — медленно, мягко, но удивительно ясно:
— Прошлым летом я увидел тебя на Западном рынке. Ты сидела у лавки свечника и выбирала белые орхидеи из корзины цветочницы. Шёл дождь, а ты улыбалась, перебирая цветы. Когда я проходил мимо, твоя улыбка ослепила меня, и я нечаянно забрызгал грязью тыльную сторону твоей руки…
А-Ди, глядя на него сквозь слёзы, машинально подняла ладонь, будто ища на ней тот след.
— Тогда я пробормотал извинение, а ты просто вытерла грязь платком и, словно ничего не случилось, вернулась в лавку с гроздью орхидей. На обратном пути я всё думал о том пятне на твоей руке. Думал так долго, так долго, что, очнувшись, понял — забрёл совсем не туда…
Снаружи, у стены, Хуан Цзыся почувствовала, как глаза снова наполняются теплом — слёзы подступили к ресницам.
Внутри двора А-Ди медленно прижала ладонь к груди, словно только это давление могло удержать бурю чувств, готовую захлестнуть её.
Чжан Синъин присел рядом, у очага, где дрожал огонь, и продолжил тихо:
— Потом я иногда тайком приходил к твоему дому. Видел, как отец плохо обращается с тобой, слышал, как ты поёшь ту песню о шелковице, узнавал, что к тебе сватаются, но твой отец требовал такую неподъемную цену, что никто не соглашался…
Он горько усмехнулся, и после паузы добавил:
— Тогда я потерял надежду и перестал приходить. Позже, когда поступил в почётную стражу при Куй-ване, снова вспомнил о тебе, но обстоятельства не позволили ничего изменить. Пока не нашёл тебя без сознания на горной тропе, сжимавшую в руке пеньковую верёвку. Потом я узнал, что это он бросил тебе её, заставляя повеситься…
— Он мне не отец, — выплюнула А-Ди, стиснув зубы. — У меня нет отца… есть только мать, давно умершая!
Чжан Синъин кивнул, не говоря ни слова, и продолжил:
— Когда я принёс тебя домой и ты очнулась, ты сказала, что зовёшься Ди. Я думал, ты скажешь «Дицуй», но ты изменила имя — назвалась А-Ди. Тогда я понял, что с тобой случилось нечто страшное. Позже, когда в столице пошли слухи о твоей беде, я был потрясён, в ярости… хотел убить того подлеца Суня Паршивца. Но сильнее всего во мне жило другое чувство — я должен был заботиться о тебе. Я думал, что это моя вина. Если бы я раньше послал сватов, если бы сильнее просил твоего отца, может быть, ты не испытала бы такого унижения…
— Брат Чжан… — позвала она дрожащим голосом.
А-Ди сидела на земле, маленькая, сгорбленная, словно цветок, гнущийся под порывом ветра. Чжан Синъин протянул руку, желая обнять и утешить её, но, вспомнив, через что она прошла, не решился. Он сдержал себя.
Однако Дицуй тихо взяла его ладонь и прижала к своему лицу. Чжан Синъин поднял дрожащую руку и, не в силах больше сопротивляться, обнял её.
Они сидели рядом у очага, и колеблющийся свет пламени мягко озарял их.
Чжан Синъин произнёс медленно, отчётливо, слово за словом:
— Не бойся, А-Ди. Каждый, кто творил зло, получит возмездие.
А-Ди долго молчала, потом едва слышно ответила:
— Да… как в тот день, когда мы видели, как Вэй Симинь сгорел дотла… Ты ведь помнишь Вэй Симиня, не так ли? Если бы не он…
— Не случись всего этого, я бы не оказалась в таком положении.
— Знаю. Евнух из дома гунчжу.
Он не стал объяснять, откуда узнал, но А-Ди поняла, что всё, что касалось её, он давно и тайно разузнал гораздо больше, чем кто-либо мог предположить.
Они сидели рядом, не двигаясь, долгое время.
Хуан Цзыся и Чжоу Цзыцин бесшумно вернулись под виноградную беседку. Они сели, взяли миски с холодной гречневой лапшой, но вкус её не чувствовали вовсе.
Тишина стояла густая, как вечерний воздух перед дождём. Лишь где-то вдалеке стрекотала цикада, и этот ровный звук будто подчеркивал, как далеко теперь остались все прежние слова.
