— Откуда ты родом? И у кого научилась так говорить по-ханьски?
Темноволосая девушка подняла голову и прикусила губу. В ее облике читались и горечь, и страх, и некоторая досада, а в глазах постепенно заблестели слезы. Ли Юаньгуй внезапно почувствовал, что это выражение лица ему знакомо, и видел он его не раз: всякий раз, когда он спрашивал женщин об их происхождении, те точно так же замирали на полуслове.
— Ланцзюнь изволил спросить, и рабыня не желает лгать… но…
Фэньдуй взглянула в окно, подавая явный знак: она боялась, что снаружи кто-то подслушивает. На самом деле ее опасения были излишними — за ширмой Ян Синьчжи и Ми-вэй шумели так сильно, что тихий шепот девушки точно не долетел бы до окна.
Ли Юаньгуй постарался сосредоточиться, сел, скрестив ноги и наклонившись поближе к Фэньдуй:
— Был ли кто-то из твоих родителей ханьцем?
Девушка кивнула с покрасневшими глазами, и одинокая слеза скатилась по ее щеке:
— Родную мать рабыни звали госпожа Ляо. Она происходила из знатного рода Хэси в Увэе, была образованной женщиной, сведущей в ритуалах, и ее уже сосватали в один уважаемый дом.
Оказалось, что ее дед по матери когда-то служил главой округа Увэй при династии Суй. В хаосе конца эпохи Суй вся семья была разорена бродячими разбойниками-ху. Ее мать в скитаниях попала в Дуньхуан, где была продана в рабство торговцу-ху и родила Фэньдуй. Отец тоже очень любил их обеих; Фэньдуй с малых лет училась грамоте по книгам, и ей уже выбрали неплохого мужа. Но в позапрошлом году Туюйхунь вместе с войсками Гаочана и туцзюэ разграбили четыре округа Хэси. Семья Фэньдуй погибла, а сама она была продана в рабство. Сменив нескольких хозяев, в конце прошлого года она оказалась в руках Кан Суми.
В смутные времена человек стоит меньше собаки. Хотя история ее жизни была трагична, в ней не было ничего удивительного — среди рабов и слуг такое встречалось сплошь и рядом. Рассказывая, Фэньдуй не слишком волновалась; она лишь молча вытирала слезы накидкой — раз за разом, привычно и отчаянно.
— Сын рабыни!
Презрительный и холодный выкрик Инь-дэфэй внезапно пронесся в ушах Ли Юаньгуя, отчего по спине пробежала дрожь, а на голову словно вылили ушат ледяной воды. Это случилось после того, как его мать повесилась в своих покоях. Едва обретя способность двигаться после глубокого потрясения, он бросился во дворец Даань, желая свести счеты с Инь-дэфэй, но натолкнулся на ту злобную женщину, уводившую его единоутробную Семнадцатую сестру. Двое или трое стражников вцепились в него так, что он не мог шелохнуться, а сами они точно боялись навредить кому-то важному, находящемуся рядом с целью. Злодейка обернулась и бросила в него это ругательство, которое, точно стальной клинок, вонзилось в самое сердце Ли Юаньгуя.
Его родная мать, Чжан-мэйжэнь, когда только вошла во дворец, была служанкой Инь-дэфэй, и лишь позже, удостоившись милости и родив сына, получила титул. Среди братьев Ли Юаньгуя было немало тех, чьи матери начинали как дворцовые рабыни. Поначалу он не видел в этом ничего странного, но позже заметил, что Инь-дэфэй смотрела на их троих — мать и детей — с особой неприязнью, а его мать, словно человек, который ведет себя крайне робко и запуганно перед кем-то, до смерти страшилась Инь-дэфэй. Пока, в конце концов, после одного разговора с Инь-дэфэй, она в отчаянии не наложила на себя руки…
Наступил час самой глубокой ночи, вероятно, скоро должен был заняться рассвет. Ли Юаньгуй, изнуренный душой и телом, больше ни о чем не хотел думать. Он повалился на постель, натянул одеяло и уснул, закрыв глаза. За ширмой Ян Синьчжи и Ми-вэй, казалось, тоже закончили, и шум постепенно утих.
В этом круговороте неясно было, кто именно задул свечу в комнате.
Проснулся он, когда солнце стояло уже высоко, хотя Ли Юаньгуй так и не выспался. Во сне тысячи молний раскалывали небо и били прямо в него, отчего в ушах стоял гул, а конечности онемели. Один мощный удар обрушился прямо над головой, и он в испуге проснулся, а отголоски этого грома все еще звучали:
— Гр-р-р… Хр-р-р-р…
Ли Юаньгуй пришел в себя. Снова раздался гром, но на этот раз не во сне, а снаружи.
А-а… Это Ян — Мясная башня все еще крепко спал. После бурной ночи он, совершенно удовлетворенный, храпел так, что сотрясалась земля и горы.
Двух красавиц-ху не было видно. Ли Юаньгуй откинул одеяло и потер глаза. От этого движения дверь в комнату со скрипом отворилась, и послышался смех Кан Суми.
Старый торговец-ху вошел в комнату с пятью или шестью слугами, среди которых были Ми-вэй и Фэньдуй. Другие несли складные столики с завтраком. На больших серебряных блюдах горой лежали обжаренные до золотистого цвета, похожие на спиралевидные браслеты, хрустящие жгуты хвороста и горячие пирожки с бараниной. Рядом стоял большой кувшин с кислым молоком и густыми сливками. Ян Синьчжи тоже мгновенно проснулся и спрыгнул с кровати. Господин и слуга обменялись с Кан Суми вежливыми приветствиями и принялись за завтрак в зале перед ширмой.
Остальные слуги прибирали в спальне, а две девушки опустились на колени у столиков, прислуживая. Обе были одеты опрятно и строго, в них нельзя было узнать вчерашних искусительниц. Однако Кан Суми, едва заговорив, указал на них и спросил Ли Юаньгуя:
— Доволен ли Да-ван тем, как эти две сестрицы прислуживали ему?
Под умоляющими взглядами двух пар глаз — зеленых и черных — Ли Юаньгуй снова почувствовал, как лицо заливает жар, и смог лишь нескладно кивнуть, подтверждая: «Очень хорошо». Старый торговец-ху, ловко воспользовавшись ситуацией, расхохотался:
— Обеим выпало счастье прислуживать сыну фениксов и внуку дракона1, это честь для всего моего рода. Если Шисы-лан не побрезгует, пусть забирает их обеих в своё поместье. Считайте это моим, старика Кана, искренним подношением.
Ли Юаньгуй оторопел. Он не ожидал такой щедрости от Кан Суми. Особенно ослепительна и горяча была златовласая Ми-вэй — именно такой тип женщин больше всего любили богатые юноши из ханьских земель. Если выставить ее на Западном рынке, цена в тысячу золотых не была бы чрезмерной.
Будучи циньваном, он привык, что такие торговцы-ху, как Кан Суми, ищут расположения знати, и подарки в виде рабов или земель не были для него чем-то из ряда вон выходящим. Однако сейчас он жил во дворце Даань. Чтобы по своей воле принять слуг и привести их во Двор семнадцати ванов, нужно было объяснить их происхождение, ответить на вопросы, внести в реестры и составить прошение — процедура была довольно сложной, и у него не было ни малейшего желания заниматься этим. К тому же торговцы-ху были скрытны и непредсказуемы. Девицы, приставленные к нему, почти наверняка окажутся шпионками. К чему было создавать себе лишние проблемы?
— Эти две красавицы, несомненно, любимицы сабо, и Ли Юаньгую не подобает отнимать у вас то, что вам дорого. Благодарю за доброе намерение…
Ли Юаньгуй еще не закончил отказываться, а Кан Суми уже замахал руками и со смехом прервал его:
— Да что же Да-ван так церемонится! Вы — младший брат Тяньцзы, оказали честь, посетив дом старика Кана, это огромная честь для меня. Если не примете подарок, значит, вините меня в неблагородстве!
— Сабо говорит слишком сурово…
— К тому же старик Кан должен повиниться, — торговец подался вперед и почтительно сложил руки. — Утром домашние сообщили, что в Сунчжоу возникли большие хлопоты, теперь паленая шерсть и жгучий огонь2 поторапливают меня. Сегодня же должен выехать из города, так что не смогу больше сопровождать Да-вана!
Хотя его ханьская речь была с сильным сычуаньским акцентом, смысл был ясен. Ли Юаньгуй вздрогнул. Армия Тан наступала на Туюйхунь шестью путями, и продвижение войск под командованием Ли Даояня по пути Чишуйдао и Гао Цзэншэна по пути Яньцзэдао должно было обеспечиваться тылом из Сунчжоу. Раз Кан Суми сказал, что «в Сунчжоу большие хлопоты», неужели в войне с Туюйхунь снова произошли перемены?
- Сын феникса и внук дракона (鳳子龍孫, fèng zǐ lóng sūn) — почтительное обозначение потомков императорского рода. ↩︎
- Паленая шерсть и жгучий огонь (毛焦火辣, máo jiāo huǒ là) — сычуаньское диалектное выражение, означающее крайнюю степень спешки, нетерпения или тревоги. ↩︎
