Гу Чанцзинь перед сном посмотрел на небо. Ночь была ясной, луна светила ярко, звезд было мало. На следующий день, скорее всего, должна была стоять прекрасная солнечная погода.
Откуда же взялся снег?
Даже в смутном сне его мозг не переставал работать.
Пока он размышлял, почему сегодня пошел снег, его голень вдруг обдало холодом. Этот холод, словно живой, побежал от щиколотки прямо к икре.
Будто в свободные штанины забрались два мышонка, сбежавшие из ледника.
Гу Чанцзинь резко открыл глаза и тут же обнаружил, что сбоку от него появилась теплая, благоухающая и мягкая, словно нефрит, сяонянцзы.
Спала эта гунян беспокойно. Видимо, ей было холодно, и она крепко обхватила его руку своими маленькими ладонями, а ее личико размером с ладонь бесстыдно покоилось на его руке.
Самым возмутительным было то, что две ледяные ножки невесть когда скользнули в его штанины. Видимо, решив, что его икры достаточно теплые, эти ножки теперь смирно прижались к ним.
В его глазах промелькнуло нетерпение.
Вечером, когда гасили свет, эта гунян, накинув толстый плащ и прижимая к себе подушку-месяц, прибежала из двора Сунсы в кабинет и мягким голосом сказала ему:
— Раз ланцзюнь не привык к кровати во дворе Сунсы, то цешэнь пришла, чтобы спать с тобой в кабинете.
И она тут же бесцеремонно вошла в кабинет.
Он долгое время ночевал в кабинете. Поначалу это можно было объяснить ранением и занятостью, но близился конец года, он только что закрыл два крупных дела. Дасыкоу проявил участие к тому, что он, будучи молодоженом, ни дня не отдыхал и к тому же несколько раз был ранен, поэтому велел ему хорошенько отдохнуть дома дней десять-двадцать, чтобы побыть с молодой женой.
Предлога не ночевать во дворе Сунсы больше не было, пришлось отговариваться тем, что он не привык к тамошней кровати.
Кто же знал, что эта всегда соблюдающая приличия гунян явится сюда с подушкой-месяцем в обнимку.
Пришлось пустить ее в комнату и на кушетку лохань.
Но когда они ложились, каждый явно укрывался своим одеялом.
Видимо, замерзнув посреди ночи, эта гунян и забралась к нему под одеяло.
Боится холода, но все равно бежит в кабинет тесниться с ним на кушетке-лохань. Поистине сама ищет, где вкусить горечи.
Гу Чанцзинь мысленно усмехнулся, вытянул ногу, стряхнул её замёрзшие ступни, убрал её руки и запихнул ее обратно под ее собственное одеяло.
От всей этой возни она не проснулась, лишь пробормотала несколько слов и послушно свернулась калачиком под одеялом.
Гу Чанцзинь отчетливо расслышал: она искала свою подушку-месяц.
Сколько же с ней хлопот, даже во сне.
Гу Чанцзинь с мрачным лицом сунул ей в объятия лежавшую у его ног подушку-месяц.
Встав на следующий день, эта гунян и ведать не ведала о том, что натворила ночью. С покрасневшим кончиком носа она помогала ему переодеваться, кротко опустив глаза. На её губах играла заметная легкая улыбка.
Гу Чанцзинь опустил глаза и спросил:
— Хорошо ли фужэнь спала этой ночью?
Жун Шу незаметно шмыгнула носом, приподнялась на цыпочки, чтобы поправить ему воротник, и с улыбкой ответила:
— Цешэнь спала очень хорошо. Неудивительно, что ланцзюнь любит спать здесь, эта кушетка-лохань и вправду невероятно удобна.
Разве?
На этой кушетке лохань был постелён лишь слой очень тонкого матраса, лежать на ней было жестко, вокруг не было полога, и ветер ничем не задерживался.
На её кровати с пологом были войлочные подстилки, ковры для кана, матрасы, спинки, подушки, всё, что душе угодно, словно в маленькой комнатке.
Эту кушетку лохань и сравнивать было нельзя с ее изысканной кроватью с пологом.
Неужто эта гунян, которая даже в воду для полоскания рта добавляет бамбуковую соль и цветочную росу, действительно может считать такую кушетку удобной?
Гу Чанцзинь с бесстрастным видом произнес:
— Хорошо, если фужэнь нравится.
Ему было любопытно посмотреть, сколько дней продержится здесь эта нежная, как цветок, гунян.
На вторую ночь Жун Шу, как и вчера, пришла в кабинет как раз к тому времени, когда он гасил свет. Только на этот раз она велела принести в кабинет семь-восемь жаровен с серебряным углем, и в комнате стало тепло, как весной.
Ночью она спала чинно, не шевелясь и обнимая свою подушку-месяц, повернувшись к нему боком.
Когда она встала на следующий день, чтобы переодеть его, на ее лице остался слабый отпечаток, очертаниями чем-то напоминавший зайца под коричным деревом с ее подушки-месяца.
Так прошло дней десять. В праздник Шанъюань1 пронизывающая до костей снежная буря обрушилась на весь Северный край.
Той ночью температура в Шанцзине резко упала, семь-восемь жаровен с углем не спасали, и посреди сна она снова забралась к нему под одеяло.
На этот раз она не только просунула ножки в его штанины, но и добралась рукой под его нижнюю рубашку, поглаживая низ живота.
Гу Чанцзинь проснулся посреди ночи от этих прикосновений.
Если бы он не был уверен, что эта гунян во сне ищет тепла из-за холода, он бы почти поверил, что в глубине души она скрывает натуру распутницы.
Он почти со скрежетом зубовным схватил её за рукав, чтобы оттащить её руку, и тут раздался треск. На её тонкой нижней рубашке из небесного шёлка он проделал дыру.
Сяогунян тут же проснулась, растерянно села, опустила голову, потрогала длинный разрыв на правом плече нижней рубашки и подняла на него глаза:
— Зачем ланцзюнь порвал мою одежду?
В её тоне звучало глубокое недоумение, а если прислушаться, можно было уловить и нотку упрёка.
Отсвет снега заливал тёмную комнату морозной белизной.
Густые мягкие волосы сяогунян были распущены, нижняя рубашка распахнулась, обнажая половину скрытого под ней нагрудника цвета индиго.
Казалось, весь снежный свет собрался на ней. Это плечо, подобное белому нефриту, и родинка цвета киновари размером с игольное ушко на нём, оттененные яркой синевой, источали несколько прядей чарующего соблазна.
Гу Чанцзинь резко открыл глаза.
- Шанъюань (上元, Shàngyuán) — Праздник фонарей. Отмечается в 15-й день первого месяца по лунному календарю, знаменуя окончание празднования Китайского Нового года. В этот период часто наступают последние сильные холода перед весной. ↩︎
