Раз уж дело не в повышенном давлении, значит, причину нужно искать в другом.
Грэйт, быстро выводя пером строки в истории болезни, вполголоса беседовал со старым гномом; рядом стояли двое гномов помоложе — сыновья, поддакивали, вставляли подробности.
В разговоре выяснилось: старик женился ещё в пятнадцать лет и с тех пор успел обзавестись четырьмя жёнами, а детей ему родили целых двенадцать женщин. Сыновей и дочерей — больше тридцати душ, а те уже успели завести собственных детей, и внуки — правнуков. Потомство одного человека заняло едва ли не половину клана.
К счастью, гномы — народ малорослый, места занимают немного, едят тоже умеренно, зато в кузне и мастерской чем больше рук, тем лучше. Если бы столь плодовитым оказался какой‑нибудь род великанов — ледяных или облачных, — им, пожалуй, пришлось бы начинать войны, чтобы всех прокормить.
Старый Март, хоть и был заклинателем, вовсе не из тех, кто только бормочет формулы и швыряет ветровые лезвия да ледяные стрелы. В быту он ничем не отличался от собратьев: поднимал молот, ключ, стучал, ковал, мастерил хитроумные устройства. Один из сыновей принёс отцовский молот; Грэйт взял его, прикинул вес — немалый.
Старик пил, ел мясо, а зубов у него оставалось почти три десятка — грыз куриные кости с хрустом.
Такой аппетит и крепость тела никак не вязались с двадцатью годами мучений от гипертонии.
— Когда у него начинается боль, что он делает? Как лечится?
— Пью вино, — дрожащим голосом ответил старый гном. — Или жую травы, вдыхаю дым от сушёных листьев. Владыка Драконов¹ сжалился надо мной, дважды исцелял, но через время боль возвращалась…
¹ Владыка Драконов (Long zhu) — божество‑покровитель гномьего племени.
Не успел Грэйт задать следующий вопрос, как старик махнул рукой, и другой сын поспешно вынес целую охапку листьев, корней, сушёных грибов и цветов, разложил всё перед ним.
Грэйт нахмурился. Травы — его слабое место: даже если он запомнил названия, соотнести их с растениями из прежнего мира почти невозможно. У одного растения в разных краях и у разных народов десятки имён — обычное дело. Заклинание «Опознание» подскажет, как трава называется и каково её действие, но с его медицинскими знаниями это редко совпадает.
После расспросов выяснилось, что половина этих трав используется в обрядах. Грэйт невольно сжал губы.
Жертвенные растения, которыми местные шаманы «повышают духовность» и «общаются с богами», чаще всего оказываются галлюциногенами или сильными наркотиками; лишь немногие действуют как обезболивающие.
Как бы то ни было, для поиска причины болезни всё это бесполезно.
Он решил: понять, отчего у старика болит голова, можно только собственными силами.
Причин головной боли — неисчислимое множество: мигрени, кластерные и напряжённые боли, невралгии тройничного нерва, а ещё десятки вторичных вариантов.
Первичные — это, по сути, «неизвестного происхождения» или «механизм пока не изучен». Тут, кроме обезболивающего заклинания, помочь нечем.
А вот вторичные нужно исключать одну за другой: внутричерепные инфекции, опухоли, кровоизлияния; болезни зубов, глаз, носовых пазух, шейных позвонков; отравления, нарушения обмена, эндокринные сбои…
Одних только возможностей столько, что у Грэйта самого начала пульсировать в висках. Но деваться некуда — врач обязан проверять всё.
— Так, начнём с КТ, потом сделаем МРТ…
Старый гном уставился на него, не понимая ни слова, но и не смея спрашивать: маги высокого ранга всегда кажутся немного безумными, спорить с ними не принято.
Грэйт между тем уже отдавал распоряжения:
— Ничего особенного делать не нужно. Сними одежду, убери все металлические вещи и встань на эту доску. Да, просто стой…
Загудело. Магический круг вспыхнул секторами, волна силы прошла и стихла. Грэйт вглядывался в образы, возникавшие над его дубовым посохом, листал их один за другим и спрашивал:
— В последнее время ходишь нормально? Бегаешь, прыгаешь? Зрение не мутнеет? Когда работаешь, руки с глазами не расходятся?
— Нет, нет, ничего такого! — старик замотал головой и торопливо достал коробку. — Вот, посмотрите, чашу я сделал недавно. Месяц трудился, позавчера закончил. Видите золотые нити? Видите камни? Ни единого изъяна!
Грэйт взял кубок. Серебро сверкало, золотые линии образовывали сцены охоты и бега зверей, камни сидели плотно, без щелей. На поверхности — свежие следы резца, металл ещё не успел потускнеть. Он незаметно бросил «Опознание» — результат: «создано на прошлой неделе».
Хорошо. Значит, нарушений нервных функций нет. Грэйт облегчённо выдохнул и, сверив данные «КТ» и «МРТ», вычеркнул ещё одну опасность.
Злокачественная опухоль мозга развивается стремительно: бывало, рассказывали коллеги‑неврологи, что за два‑три месяца молодой пациент угасал без шанса на спасение.
Доброкачественная растёт медленно, но за двадцать лет непременно дала бы прогрессирующие симптомы. Повторяющиеся боли без ухудшения функций — так не бывает.
Слава богам, внутричерепных образований нет, значит, и давление в черепе вряд ли повышено.
Он выбрал именно эти исследования ещё и потому, что они не требуют вмешательства. Измерять давление напрямую — значит делать пункцию спинного канала, брать ликвор. Зрелище неприятное, да и кто согласится? К тому же кто знает, какова норма давления у гномов? Не всех же подряд прокалывать!
Ещё одно утешение: ни кровоизлияния, ни инсульта.
Сосуды выглядят ровными, без сужений и странных изгибов — значит, и аномалий нет.
Инфекция мозга? Невероятно. Без антибиотиков, только на травах и дыме, двадцать лет не протянуть.
Грэйт мысленно поклялся: если такое возможно, он возьмёт фамилию старика! Впрочем, «Нордмарк» — фамилия прежнего хозяина тела, не его собственная…
С черепом всё ясно — вскрывать не придётся. Тогда остаются болезни головы и шеи.
Глаукома? Он уже проверил: зрачки одинаковые, реакция на свет живая, конъюнктива чистая. При хронической закрытоугольной глаукоме глаза бы налились кровью, зрачки расширились, боль сопровождалась бы вспышками и головокружением. Здесь ничего подобного.
За годы работы в приёмном покое он видел немало пациентов с нестерпимой болью, и несколько раз причиной оказывалась именно глаукома — глаза у тех людей выглядели совсем иначе.
Зубы? Нос? Пазухи?
Он велел старику открыть рот, осмотрел зубы, сверился с изображением — кариеса почти нет.
По голосу, по форме лица, по снимкам — и носовые ходы чисты.
Двадцать лет страданий из‑за воспаления пазух? Да они бы сгнили давно.
Шейные позвонки, правда, немного изношены — у мастеров, вечно склонённых над верстаком, это обычное дело. Но сдавления нервов не видно.
Он дважды применил «Заклинание очищения от яда» — без эффекта. Значит, отравления свинцом, органофосфатами (если они вообще существуют в этом мире) и прочими токсинами можно исключить.
Эх, у больного болит голова — а врач сбивается с ног.
В прежней жизни, в большой больнице, он бы просто выписал направление, а пациенты бегали бы по кабинетам.
Теперь же и МРТ, и КТ, и анализы — всё делает он сам. Вся диагностика — в его голове.
— Ах, что же это может быть? — пробормотал Грэйт, опуская взгляд.
Он не смел тереть виски или лоб: лечащий врач не имеет права показывать растерянность перед пациентом — это подрывает доверие и мешает лечению.
Немного задуматься можно, но если покажешь, что не знаешь, куда двигаться, — придётся звать старшего.
А здесь старших нет: ни заведующего, ни консультантов, ни внешних специалистов. Он сам — последний авторитет и должен держаться.
Но идей не было. Неужели придётся признать «первичную головную боль»?
А это значит — только обезболивающие по расписанию, да и те помогают всё хуже.
Он мог бы сказать: «Вы здоровы, просто берегите себя, не переутомляйтесь, меньше пейте, не волнуйтесь, ешьте легко».
Но врач знает: такие слова — признание поражения. Пациенту они приносят утешение, а врачу — горечь бессилия.
Он проверил всё: кислород, давление, липиды, свёртываемость — и ничего.
Вздохнув, Грэйт уже собирался дать заключение, как вдруг в голове вспыхнула мысль.
— Постойте… сделаем ещё одно исследование! — сказал он, и глаза его загорелись.
