Этот ребёнок действительно прошёл минши и официально стал младшим соучеником Шици. Подавая чай, он пошатывался и едва стоял на ногах. Шиу с некоторым пренебрежением подумал: неужели именно такому ребёнку наставник отдал своё предпочтение? Но всё же протянул руку и поддержал его.
Ребёнок же поднял голову, посмотрел на него, и его глаза и губы изогнулись в улыбке. Много лет спустя Шиу уже не помнил лица того скрытого чёрной вуалью дитя, помнил лишь ту яркую, чистую улыбку, полную искренней радости, словно палящий свет долгого лета, чей напор невозможно сдержать. Он замер в оцепенении, чувствуя, что никогда прежде не видел, чтобы кто-то так улыбался.
Люди из Тяньчжисяо всегда улыбались редко.
Но Шици был иным. Он по природе своей очень любил улыбаться. Улыбался, когда наставник его хвалил, улыбался, когда ругал. Даже когда его наказывали так, что кожа лопалась и плоть вырывалась наружу, на его лице не было и тени страдания. Казалось, любая мелочь могла принести ему радость.
У него и вправду были очень ясные, очень счастливые глаза.
Тогда Шиу вдруг понял, почему наставник выделял Шици, и сам невольно ощутил зависть и тягу к чему-то, что было в этом ребёнке. Однажды он наедине спросил наставника: почему Шици выглядит таким радостным, почему у него могут быть такие счастливые и ясные глаза?
Наставник лишь равнодушно ответил. Это потому, что вера Шици в Цаншэня самая преданная, и Цаншэнь в знак покровительства даровал ему такой нрав.
Потому что вера Шици в Цаншэня самая преданная.
Это было просто издевкой.
Самым счастливым человеком в Тяньчжисяо был тот, кто никогда не верил в Цаншэня.
Шиу в оцепенении смотрел в сияющие в отблесках огня глаза Дуань Сюя. Эти глаза совпали с теми, что жили в его памяти. За столько лет они ни капли не изменились. Шици уже стал предателем, но в нём всё ещё оставалось нечто такое, что заставляло сердце Шиу тянуться к нему.
К чему же именно он тянулся?
Он притворялся столькими людьми… Были ли те кипевшие в его сердце горячая кровь и боль чужими или его собственными?
В душе Шиу вдруг закипела бескрайняя ненависть. Почему, хотя предал именно Шици, он держится так уверенно и правомерно, в то время как сам Шиу мучается от боли? Было бы лучше, если бы Шици исчез из этого мира, чтобы больше никогда не было этих жизнерадостных ясных глаз, чтобы никогда не звучал этот голос, подвергающий всё сомнению. Было бы лучше, если бы все страдали одинаково, молчали одинаково, и никто ни о чём не задумывался.
С этой мыслью его худао (досл. «варварский нож») уже прошла под рёбрами Дуань Сюя. С близкого расстояния Дуань Сюй выплеснул полный рот свежей крови ему в лицо. Шиу в ярости смотрел на это красивое, залитое кровью лицо. Лицо Дуань Сюя тоже было ранено им, кровь заливала веки, и его глаза стали кроваво-красными, точно у сюло1.
Дуань Сюй протянул руку и обхватил кинжал у себя под рёбрами, медленно расплываясь в улыбке. Он тихо позвал:
— Шисюн… ты всё-таки заколебался…
— Заткнись! Я… — слова Шиу оборвались на полуслове. Он широко раскрыл глаза, глядя на сверкнувший перед ним холодный блеск меча. Его горло было вскрыто, кровь брызнула на лицо Дуань Сюя. Тот опустил зажатый в руке духовный меч Пован и медленно произнёс:
— Поспешность и неумение распознать ловушку, ложное чувство успеха и потеря бдительности… Если бы ты не заколебался, разве совершил бы ты такую грубую ошибку, шисюн?
Шиу схватился за горло и бессильно повалился на землю. Он больше не мог издавать звуков и лишь неотрывно смотрел на Дуань Сюя, словно пытаясь найти в нём ответ.
Ответ на вопрос, которого он и сам не знал, но который искал всю свою жизнь.
Дуань Сюй вырвал худао из своего тела и надавил на точки, чтобы остановить кровотечение. За его спиной расцветало бескрайнее море фейерверков. Он пошатывался, делая неверные шаги, совсем как тогда, когда подносил чай Шиу, а затем рассмеялся и негромко проговорил:
— Шисюн, неужели ты думал, что, истово веря в Цаншэня, сможешь избавиться от своей ханьской крови и навсегда разойтись путями с теми людьми, что погибли от твоих рук?
Он дал ему ответ.
Взгляд Шиу дрогнул. Он внезапно вспомнил тех людей четвёртого разряда2, которых в шестилетнем возрасте связывали перед ним и которых он убивал ряд за рядом. Те испуганные люди, чьи лица были так похожи на его собственное. Наставник говорил ему, что он не такой, как они. Он избран Цаншэнем, и стоит ему закончить обучение в Тяньчжисяо, он тоже станет подданным Цаншэня.
Он не был одним из тех бедолаг, которым оставалось лишь покорно подставлять шею под нож.
Он смоет позор своего происхождения, он станет благороднее тех низких людей.
Он не совершает бессмысленных убийств, всё это ради Цаншэня, естественная и оправданная жертва.
Если не думать так, если не верить столь истово, как ему тогда жить? Ради чего жить!
У него не было ни отца, ни матери, ни родных, даже собственного имени — лишь клеймо низкого происхождения. В этом мире, кроме Цаншэня, он никому не был нужен. Если не жить ради Цаншэня, то в чём тогда смысл его существования на этой земле?
Если и Цаншэнь — ложь, то кто же тогда он сам?
Шиу уже не мог издавать звуков; он медленно шевелил губами, беззвучно говоря что-то Дуань Сюю, а затем медленно закрыл глаза.
Дуань Сюй молча смотрел на Шиу, а мгновение спустя внезапно рассмеялся. Он был ранен так тяжело, что едва держался на ногах, но всё же стоял прямо. Смех, казалось, вырывался из самой груди, разносясь над пустошью призрачным эхом, пропитанным густым запахом крови. Он смеялся и заходился в кашле, но сквозь кашель продолжал смеяться, будто намереваясь в этом безумии дохохотать до самой смерти.
Внезапно пара холодных рук коснулась его лица. Среди безумного хаоса он поднял голову, и блеск в его глазах окончательно рассеялся. Эти руки не слишком сильно похлопали его по щекам, и он услышал, как в ушах зазвучал чей-то крайне спокойный и отчётливый голос:
— Приди в себя, ты слишком возбужден.
Приди в себя.
Дуань Сюй вздрогнул, свет в его глазах понемногу начал собираться воедино, и в сиянии ночного неба, расцвеченного огнями, он наконец ясно разглядел стоящую перед ним эгуй: маленькую родинку у края её прекрасных фениксовых глаз, чуть нахмуренные брови, эту бледную лицом, бесстрастную и внимательно смотрящую на него призрачную деву.
Он медленно моргнул, и в покрасневших от крови глазах внезапно блеснула иная влага; слёзы, смешанные с кровью, скатились по его щекам на её пальцы и потекли дальше, исчезая в темноте.
Дуань Сюй заплакал.
Хэ Сыму подумала, что она впервые видит, как этот лисёнок плачет.
Она помогла ему вытереть слёзы и сказала:
— Можно считать, что ты проводил своего шисюна в последний путь, расцарапав лицо в знак скорби3.
- Сюло (修罗, xiūluó) — гневные божества в буддийской мифологии, отличающиеся неистовым и воинственным нравом. ↩︎
- Люди четвёртого разряда (四等民, sìděngmín) — низшая категория населения в сословной иерархии некоторых китайских династий. ↩︎
- Расцарапать лицо в знак скорби (剺面, límiàn) — древний обычай некоторых народов, при котором в знак глубокой печали по умершему люди наносили себе ножом раны на лице, чтобы кровь смешивалась со слезами. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
