Дуань Сюй рассмеялся, в его глазах зажёгся свет, и он непринуждённо произнёс:
— Разве я выбираю и придирчиво отбираю? Я прошу тебя. Ваше высочество, дай мне хоть две доли лица1. Ты не можешь так со мной поступать.
Когда Хэ Сыму опасно улыбнулась, дверь внезапно распахнулась, и раздался знакомый мужской голос.
— Военачальник Цинь… — Хань Линцю посмотрел на Дуань Сюя, который лежал на кровати с рассыпавшимися по всей подушке волосами, и на Хэ Сяосяо, прильнувшую к нему и касавшуюся его лица. В тот же миг он забыл, что собирался сказать, и лишь подумал, не стоит ли ему притвориться, будто он ничего не видел, развернуться и закрыть дверь.
Не успел он привести это намерение в исполнение, как увидел, что глаза Дуань Сюя засияли, будто он получил великое помилование. Поднявшись с кровати, он сказал:
— Офицер Хань, говори скорее.
Хэ Сяосяо спокойно отстранилась от Дуань Сюя и, усевшись на краю кровати и закинув ногу на ногу, принялась пить стоявший рядом чай.
Тогда Хань Линцю, пересилив себя, продолжил:
— Генерал, только что прибыло известие. Военачальник Цинь прибудет в город управы2 через два дня.
Дуань Сюй слегка улыбнулся и неспешно произнёс:
— Военачальник Цинь прибывает лично… Похоже, одного Шочжоу будет недостаточно, эта война ещё затянется. Я нездоров, так что вели командующему У принять военачальника Цинь как подобает, а по поводу этикета пусть лучше расспросит Мэн Ваня.
Хань Линцю кивнул и уже собрался уходить, когда Дуань Сюй его окликнул. Лицо Дуань Сюя было бледным от потери крови, но взгляд оставался сосредоточенным:
— Офицер Хань, разве ты больше ничего не хочешь у меня спросить?
Хань Линцю на мгновение замолчал, затем сложил руки в приветствии и сказал:
— Теперь — нет.
Той ночью, когда Дуань Сюй поручил ему дело о поединках в канун Нового года, он сказал, что знает о множестве его сомнений и пообещал дать возможность задать вопросы, как только осада Шочжоу будет снята.
Он поклялся, что не скроет ничего, отвечая на вопросы Хань Линцю.
Хань Линцю давно подготовил этот вопрос, но в тот день на помосте для поединков фальшивый Линь Цзюнь бросил фразу: «Ты — мой Шици-шиди». Это позволило Хань Линцю смутно нащупать очертания прошлого, и внезапно он ощутил страх. Те события могли перевернуть всю его нынешнюю жизнь.
Раньше он не цеплялся за прошлое, но появление Дуань Сюя пробудило в нём любопытство, и это любопытство относилось не столько к его собственному былому, сколько к самому Дуань Сюю.
Однако в первый день Нового года под стенами города Хань Линцю посмотрел на Дуань Сюя, покрытого ранами, качавшегося, словно он вот-вот упадёт, но при этом счастливо улыбавшегося, и внезапно почувствовал, что личность Дуань Сюя не так уж важна.
Вокруг Дуань Сюя, несомненно, роилось множество загадок, но одно было ясно наверняка. Он — доблестный генерал Далян, и, возможно, этого было достаточно.
А он, Хань Линцю, был офицером армии Табай государства Далян, и осознания этого тоже было достаточно.
Глядя, как Хань Линцю вышел и заботливо прикрыл за собой дверь, Хэ Сыму тихо рассмеялась и неспешно перевела взгляд на Дуань Сюя.
Не дожидаясь её вопроса, Дуань Сюй, словно прочитав мысли, ответил:
— Хань Линцю когда-то был моим соучеником одного набора.
Из-за ран на теле он не мог ни на что опереться, поэтому подпирал руками матрас и слегка отклонялся назад, принимая удобную для рассказа позу.
— В каждом наборе учеников Тяньчжисяо было по сто человек. Испытанием была резня. За семь лет девяносто девять погибали, и лишь одному оставшемуся давали номер и позволяли завершить обучение.
«Он заставил меня убивать с семи лет, а к четырнадцати я перебил всех соучеников своего набора».
Хэ Сыму вспомнила слова Дуань Сюя, сказанные ей во время кровавой бойни в лагере Даньчжи. Тогда в его глазах полыхало пламя восторга и боли, проглядывало некое безумие. Сейчас же безумие в глазах Дуань Сюя угасло, он был спокоен, словно обсуждал обыденные воспоминания. Помолчав немного, он рассмеялся.
— Хань Линцю в то время был немногословен, впрочем, у большинства из нас был такой характер, один я был иным среди них. Мы почти не общались, а ближе всего сошлись во время минши, в схватке не на жизнь, а на смерть. Должно быть, он был в отчаянии: из ста человек в живых остались только мы двое, но учитель благоволил мне, к тому же я был сильнее. В итоге он должен был погибнуть от моей руки, и разница между ним и остальными девяносто восемью заключалась лишь во времени.
Дуань Сюй коснулся своего лба и сказал:
— Тот длинный шрам на его лице оставил я.
— Когда убивал его? — спросила Хэ Сыму.
— Нет, когда спасал его.
Этот ответ был неожиданным.
Дуань Сюй усмехнулся и, повернув голову, сказал:
— Во время минши я должен был его убить, но прибег к хитрости, чтобы он выглядел мёртвым, хотя в нём ещё теплилось дыхание3. Затем я влил ему снадобье, стирающее память, полоснул по лицу и подменил его телом другого мертвеца с такой же раной, после чего его вывезли оттуда.
Хэ Сыму легко рассмеялась:
— Ты ведь говорил, что не был с ним близок, откуда в тебе взялось такое милосердие?
— Почему это я не могу быть милосердным? Ваше высочество ван духов, разве ты меня знаешь?
Дуань Сюй шутил, как обычно, но в его взгляде внезапно промелькнуло замешательство, будто он сам задался этим вопросом.
Знает ли его кто-нибудь в этом мире по-настоящему?
За этими тысячами масок — сколько в нём искренности? Никто не поверит.
— Хочешь послушать мою историю? — внезапно легко и небрежно произнёс Дуань Сюй, хотя взгляд его стал серьёзным. — Раз уж Хань Линцю не спрашивает, я отдам эту возможность тебе. Отныне на любой твой вопрос я буду отвечать чистую правду.
Хэ Сыму поставила чашку и сказала:
— В прошлый раз, когда я сжимала твоё горло, собираясь прикончить тебя, ты не желал вымолвить ни слова. Почему же теперь готов говорить?
— Когда ты сжимала моё горло, желая убить, я, конечно, ничего бы не сказал. Но когда я протянул тебе руку, ты схватила её, и теперь я могу говорить.
Тон Дуань Сюя казался шутливым, взгляд был полон непринуждённости.
Однако Хэ Сыму вспомнила юношу, сидевшего тогда на земле с залитыми кровью глазами. Когда он протягивал ей руку, то был подобен цветку хайтана, который вот-вот сорвёт ветер; казалось, если бы она не подхватила его, он бы опал.
Даже в смертельной опасности он не просил её о спасении, но стоило ей лишь протянуть руку, как он согласился на сделку.
Она всего лишь схватила его, просто ладонь сжала ладонь.
Чего же на самом деле жаждет этот юноша?
Хэ Сыму спросила:
— Ты совершил столько всего в Лянчжоу и здесь… Неужели ты хочешь отомстить Тяньчжисяо?
- Дать две доли лица (两分面子, liǎng fēn miànzi) — оказать уважение или проявить снисходительность. ↩︎
- Город управы (府城, fǔchéng) — главный город префектуры, где располагаются органы власти. ↩︎
- Теплится дыхание (一息尚存, yī xī shàng cún) — буквально «сохранился ещё один вдох», находиться на грани смерти, но оставаться в живых. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
