Жуцзянь тяжело вздохнул:
— Хорошо ли это? Средь бела дня вдвоём, за закрытой дверью. Что о тебе подумают? На вана жаловаться не смеем, но себя-то зачем позорить? Что дальше? Жить собираешься или нет?
Слёзы блеснули в её глазах. Она шагнула вперёд:
— Третий брат, мы с ним не играем. Ты ведь знаешь. Он столько сил потратил, чтобы нас найти, разве это не доказательство? Не заставляй меня идти за другого, я пойду только с ним.
— Вот ещё! — вспыхнул Жуцзянь. — Это ли слова приличной девушки? Ступай домой, не позорься!
Хунцэ вмешался, улыбнувшись:
— Третий брат, не сердись. Динъи права. Мы не шутим. Я человек служебный, мне не до забав. Просто слишком дорожу ею, не смог оставить. Когда ты увёз её от меня, я думал, что потерял навсегда. А теперь, раз судьба свела вновь, уж прости, не расстанусь, хоть через огонь. Завтра я возвращаюсь в столицу и возьму её с собой. Дело вашего отца продвигается, а и о браке пора подумать. Мы оба понимаем, что к чему. Главное, чтобы ей было хорошо. Ты хочешь оправдать отца, я тоже стараюсь изо всех сил. Дальше, как решит небо. Но одно скажу, будет ли дело раскрыто или нет, Динъи — моя. Если удержишь её, я всё равно продолжу, но без души; если отпустишь — всё пойдёт как надо, и красиво. Вот и решай, брат.
Сказано было без изъяна, не подкопаешься. Смысл ясен: не отдашь сестру — дело застопорится; отдашь — всё обернётся к лучшему.
Жуцзянь нахмурился, глядя на него. Тот улыбался спокойно, уверенно, как победитель. Жуцзянь отвернулся, фыркнул. Что ж, если уж не смог взять верх, придётся уступить. Всё ради дела отца. Без покровителя им с сестрой не выжить, а у Хунцэ — ван. Сам Жуцзянь, по сути, тоже под следствием; захотят — и отправят обратно на Чанбайшань. Раз уж тот не собирается мстить, глупо не воспользоваться случаем.
Он посмотрел на сестру, и сердце его сжалось. Отдать её другому тяжело, но ведь не удержишь навеки. Родных почти не осталось, и потому она была ему дороже всего. Он боялся, что в княжеском доме ей будет несладко.
Жуцзянь сжал кулак и стукнул по столу. Глухой звук разнёсся по комнате. Потом он сказал:
— Дочь рода Вэнь не станет наложницей. Может ли ван это гарантировать?
Хунцэ обрадовался, что лёд тронулся, и кивнул:
— Не только не станет наложницей, в моём доме Чунь-циньвана не будет другой хозяйки. Пусть брат будет спокоен.
Это значило, что она единственная. Хорошо. Жуцзянь помолчал и добавил:
— В столице людно, языков много. Найди ей другое жильё, пока не обвенчались. Девушке не пристало жить в доме вана до свадьбы, это испортит её имя. Потом хоть и повезёшь её в паланкине, всё равно будут шептаться.
Хунцэ понял намёк, поспешно ответил:
— Ты прав, брат. Вернёмся, сразу велю купить дом.
— Вот и ладно, — кивнул Жуцзянь. — У меня пока дела, не могу бросить. Когда всё устроите, приеду в столицу сам. У меня одна сестра, я должен лично посадить её в свадебный паланкин.
Динъи стало горько. Ощущение, будто она предала брата. Она моргнула, сдерживая слёзы:
— Третий брат…
— Не притворяйся, — буркнул он. — В душе-то, небось, радуешься. Девка выросла — не удержишь.
Хунцэ рассмеялся облегчённо:
— Не сердись, брат. Сестра всё равно твоя, просто теперь о ней позабочусь я. Как там твоя гора, дела идут? Если что понадобится — скажи советнику Пану, он уладит.
Жуцзянь удивился. Вот почему тогда всё прошло так гладко! Без покровителя чужаку не пробиться, а выходит, Хунцэ помог. Значит, и этот благородный ван не так уж безупречен.
Он сложил руки в поклоне:
— Благодарю за покровительство. Честно говоря, в таком деле без бумаг и печатей, когда деньги уходят, тревожно. Теперь, зная, что за мной стоит ван, спокоен. Всё-таки свои люди. Когда Цзао-эр выйдет замуж, мы и вовсе станем одной семьёй. Ван не станет вредить мне.
Хунцэ улыбнулся. Сквозь полуоткрытое окно влетел ветер, тронул меховую оторочку его воротника. В профиль он выглядел загадочно, почти непостижимо. Мгновение, и он вновь стал сдержанным, внушающим почтение ваном.
Жуцзянь повернулся к сестре. Та глядела на него широко раскрытыми глазами, и вдруг спросила:
— Третий брат, когда ты вернёшься в столицу?
Рано или поздно возвращаться придётся, без него дело не завершат. Но Динъи не знала, что значит выступить против чиновника. В Шуньтяньфу она служила, но не видела, как простолюдин обвиняет власть. Кто бы ни был прав, на суде — пятьдесят ударов. Жалобщик — уже преступник. Пока не докажешь правоту, сидишь в тюрьме. А даже если оправдают, если повалишь чиновника, всё равно виноват. Легче всего — ссылка, хуже — казнь. В такие времена правды не ищут.
Он посмотрел на Хунцэ. Тот спокоен, ни слова. Что ж, пусть. Ради отца он готов был рискнуть. Если даже погибнет, зато очистит имя, тогда не зря жил.
Он улыбнулся:
— Устроишься — жди вестей от двенадцатого господина. Как позовёт — так и поеду. И запомни, сестра: честь женщины в её собственных руках, не в чужой милости. Если уверена, что права, не уступай. Наш род хоть и пал, но гордость не потерял. Раз решили быть вместе, верьте друг другу. В столице тебе опора только он.
Он говорил как отец, и как мать. Динъи всхлипнула, вытерла глаза:
— Я всё помню. Вернусь, пойду на улицу Синлун, объяснюсь с роднёй, попрошу приютить. Пусть и не обрадуются, но хоть будет куда пойти, не стану посмешищем.
Брат и сестра всё обсудили. Хунцэ слушал молча, возражать было не к чему. Родня на улице Синлун — материнский дом, дядя по матери, мелкий чиновник пятого ранга, живёт без особого блеска. Стоило бы только намекнуть, и он сам бы прибежал, чтобы принять племянницу как сокровище.
— Не тревожься, брат, — мягко сказал Хунцэ. — Как решит Динъи, так и будет. Вернёмся и всё обсудим. Ты можешь быть спокоен: свою фуцзин я беречь умею. Если бы не любил, не стал бы искать её по всему свету. — Он повернулся к слуге: — Сегодня дела откладываются. Приготовьте угощение, я хочу выпить с дядюшкой от души. В Суйфэньхэ мы с ним говорили через маску, а теперь всё иначе. Есть человек, что связывает нас, можно говорить откровенно.
Он улыбнулся глазами, взглянул на Вэнь Динъи и, протянув руку, заключил её ладонь в свою.
