Писарь передал ему бумаги. Смотритель взглянул и побледнел. Голос его задрожал:
— Эй, чего стоите! Живо готовьте покои для вана! Вина подать? Мяса?
Мелкий чиновник, привыкший принимать разве что третьеразрядных сановников, никогда не видел вана. Малый храм, а в нём великий Будда. Он метался, не зная, за что хвататься.
Все лишь усмехнулись, спешились и помогли вану сойти. Седьмой ван едва держался на ногах, опираясь на двух гоших.
— Ох, ноги не мои! — стонал он. — Сколько ещё ехать? До Нингуты так трястись — калекой стану!
Хунцэ посмотрел на него с бессильной улыбкой. В Нингуту должен был ехать только Хунтао, но брат умолял взять его с собой, и тот уступил. Теперь же жалобы звучали без конца. Что поделаешь с таким братом?
Хунцэ поднял глаза к небу. Вечернее зарево пылало, обещая ясный день. Он повернулся к чиновнику из Министерства наказаний И Мяню и сказал:
— Ладно, десять дней в дороге — все устали. Остановимся здесь, отдохнём сутки, послезавтра тронемся.
И Мянь поспешно ответил:
— Слуга видит, седьмой ван страдает нешуточно. Там, в Нингуте, Лу Юань всё приготовил. День туда, день сюда — не беда.
Хунцэ кивнул и вошёл в дом. Пройдя несколько шагов, он обернулся. Закат окрасил стены в алый цвет, во дворе гошихи поили коней. Вэнь Динъи шла от конюшни, держа клетку с птицами. Солнце жгло без пощады, но она не потемнела, лишь скулы порозовели. А её ясные и живые глаза светились ещё ярче. Увидев вана, она улыбнулась и, согнувшись в почтительном поклоне, прошла мимо.
Места на станции не хватало. С воинами и чиновниками набралось больше сотни человек, и к ночи заняли даже трапезную и чердаки. Вэнь Динъи, как стражник седьмого вана, должна была делить комнату с Шоутуном и другими гошихами. Те, привыкшие к вольности, не стеснялись ни слов, ни поступков, и ей приходилось терпеть постоянное смущение. Утром их нужно будет разбудить.
Она покормила птиц и отнесла клетку в покои вана. Небо уже темнело. Над станцией поднимался дым, повара суетились у очагов. Вэнь Динъи постояла во дворе, потом обернулась. Ляо Датоу с несколькими людьми выходил из дома, распахнув халат и обнажив грудь, с полотенцем на плече.
— Сяошу! — крикнул он. — За станцией пруд, пойдём купаться, ракушек наловим!
— Не пойду, — улыбнулась она. — Там, верно, пиявки водятся. Идите без меня.
— Что за человек! — передразнил её Гао тонким голосом. — Боится пиявок! Ты что, девка, что ли?
Цянь Чуаньцзы подхватил:
— А ведь верно, за всю дорогу ни разу не разделся. Кто знает, что там под одеждой? Пойдём, посмотрим, а то без баб хоть на него полюбуемся!
Такого Вэнь Динъи ещё не переживала. Шутки быстро перешли в грубость. Несколько здоровяков подступили вплотную, хватая её за руки. Она испугалась по-настоящему. Раньше, когда отпускали непристойности, она старалась не обращать внимания, но теперь дело дошло до рук.
— Я не привыкла купаться под открытым небом, — пыталась она отговориться. — К тому же не умею плавать, утону. А ещё птиц вана кормить пора, если уйду, кто за них ответит?
Но её не слушали. Мужская сила оказалась страшной. Ей одной рукой подняли, как ребёнка. Лицо её побелело, голос сорвался. Страх и унижение вырвались наружу. Они же, будто почуяв добычу, только раззадорились.
— Да раздень его, чего ломается! — кричали из толпы.
От отчаяния Вэнь Динъи дрожала. Несколько рук тянулись к ней, рвали одежду, хватали за бёдра. Без ножа, без защиты, она поняла, что это, возможно, её рок.
Всё смешалось: крики, смех, борьба. Она лишь успевала прикрывать ворот и пояс. Чем сильнее она сопротивлялась, тем ожесточённее становились они. И вдруг над шумом раздался резкий, звенящий голос:
— Что здесь происходит?
Звук этот, как удар клинка, прорезал шум.
