Чжу Юнь вошла в палату, и отец Гао Цзяньхуна закрыл за ней дверь.
Как только дверь затворилась, вся суета и шум исчезли. Одноместная палата была отлично обустроена: стены нежно-розового цвета, на подоконнике стояли растения — всё выглядело чистым и уютным.
Гао Цзяньхун лежал на больничной койке. Когда Чжу Юнь впервые увидела его, он показался ей чужим. Для операции ему полностью сбрили волосы, в носу были трубки, а щёки ввалились.
Он был очень слаб, но находился в сознании. Он проследил взглядом за тем, как Чжу Юнь входит в комнату.
— Он не пожелал меня видеть, — проговорил он очень тихо и медленно, с трубкой в носу.
Чжу Юнь подошла к нему и сказала:
— Не забивай голову лишним, спокойно готовься к операции.
Она стояла близко, и Гао Цзяньхуну было трудно смотреть на неё под таким углом. Чжу Юнь взяла стоявший рядом табурет и села.
Его взгляд тоже опустился.
— У Чжэнь поссорилась с моей матерью? — тихо спросил он.
Чжу Юнь ответила:
— Просто перебросились парой фраз, ничего серьёзного.
Гао Цзяньхун произнёс:
— Моя мать всегда считает, что это У Чжэнь принесла мне неудачу… Когда человек сталкивается с невзгодами, ему всегда нужно найти кого-то, кого можно обвинить.
Чжу Юнь повторила прежние слова:
— Спокойно делай операцию, обо всём остальном подумаешь после выздоровления.
Гао Цзяньхун заворожённо смотрел в потолок. Спустя долгое время он медленно спросил:
— Почему вы отозвали иск?
Чжу Юнь ответила:
— Это общее решение всей компании. Мы должны думать о будущем. Если затраты слишком велики, то полученная выгода не возместит понесённого ущерба.
Гао Цзяньхун, слушая это, слегка покачал головой.
— Нет, не нужно меня утешать. Никакого общего решения не было. От начала и до конца решения может принимать только он.
Чжу Юнь молчала.
Гао Цзяньхун пробормотал, повторяя:
— Всегда только он один мог принимать решения…
Гао Цзяньхун нахмурился, выглядя так, словно ему не по себе. Чжу Юнь поспешно встала:
— Я позову врача.
Гао Цзяньхуну было трудно говорить, он высунул руку из-под одеяла и схватил Чжу Юнь. Он пристально смотрел на неё, его лицо посинело.
— Уж лучше бы он был беспощадным до конца, тогда бы у моей смерти была причина. А что это теперь такое? — Из-за того, что голова была выбрита налысо, сосуды на черепе Гао Цзяньхуна стали отчётливо видны. Он стоически терпел боль, на лбу выступили капли пота. — Скажи мне, что это значит? Он меня простил?
Чжу Юнь придержала Гао Цзяньхуна за руку:
— Успокойся.
Гао Цзяньхун, качая головой, сказал:
— Он не должен был меня прощать. Я действительно хотел втоптать его в грязь, чтобы он вовеки не смог подняться!
За окном поднялся ветер, ночная тьма поглотила всё вокруг.
Гао Цзяньхун сжимал запястье Чжу Юнь с невероятной силой. Чжу Юнь не смела его оттолкнуть или слишком сильно волновать, поэтому просто тихо смотрела на него.
Постепенно рука Гао Цзяньхуна медленно разжалась, силы покинули его, и он откинулся назад.
Он сказал:
— Но с самого начала я знал, что потерплю неудачу. Я знал, что не смогу его победить. И он это знал, и ты знала…
Услышав это, Чжу Юнь наконец спросила:
— Тогда почему, зная, что не победишь, ты всё равно соперничал с ним?
Гао Цзяньхун не ответил, он словно погрузился в воспоминания. Долгое время спустя он произнёс одну фразу:
— Это я рассказал Чжан Сяобэй.
Чжу Юнь не поняла.
— Что?
Гао Цзяньхун пробормотал:
— В ту ночь я был пьян, я был слишком зол… Я даже не знал, что у него есть сестра, он никогда ничего не рассказывал. Мы для него вообще не имели значения. Я был так зол. Я приложил столько решимости, отказался от всех возможностей, чтобы работать с ним, а он так легко всё бросил. Я знал, что Чжан Сяобэй ненавидит Ли Сюня, и знал, что у неё много связей в СМИ, поэтому я позвонил ей. Я рассказал ей всё о Ли Сюне. Ещё я сказал, что он намеренно соблазнил дочь руководителя.
Чжу Юнь стояла рядом, внезапно услышав о делах давно минувших лет, её лицо застыло в оцепенении.
Гао Цзяньхун продолжал говорить сам с собой:
— Когда я протрезвел, новости уже были опубликованы. Я не знаю, связано ли то, что ему вынесли такой суровый приговор, с общественным мнением, но тогда я очень испугался.
Он продолжал бормотать, голос его был очень тихим, и ему было всё равно, слышит его Чжу Юнь или нет.
— …Об этом я никому не смел рассказать. Я всё время хотел забыть, но никак не получалось. Мне часто снится тот день, когда мы втроём пошли в Компанию «Ланьгуань». На самом деле в тот день я тоже так нервничал, что меня тошнило, но ты вырвала раньше меня. Только он ничего не боялся, у него ещё было настроение стоять в стороне и подшучивать над тобой. Но когда я проснулся, вы оба исчезли.
Пока он говорил, его взгляд переместился на Чжу Юнь.
— Я постоянно вспоминаю прошлое, думаю о нём почти каждую секунду. Чем больше думаю, тем сильнее болит голова, и чем сильнее она болит, тем больше я его ненавижу! У нас всё не должно было быть так. Это его вина, это он первым бросил нас. Он спрашивал меня, не жалею ли я, а я хочу спросить его — не жалеет ли он? Пойди и спроси его для меня, не жалеет ли он!
Чем больше Гао Цзяньхун говорил, тем сильнее возбуждался. Он громко кричал, весь покрылся холодным потом, его тело крупно дрожало. Чжу Юнь поддерживала его, её голос дрожал, когда она говорила:
— Гао Цзяньхун, у каждого из нас были ошибки, но никто из нас не совершил десять злодеяний, не подлежащих прощению1.
Гао Цзяньхун уже не слышал слов Чжу Юнь. Последним усилием он притянул её к своим губам и, дрожа, произнёс, и его дыхание было слабым, словно нить паутины2:
— Если он хоть самую малость жалеет… то помоги мне сказать ему «прости».
Снаружи бушевал неистовый ветер. Силы оставили Гао Цзяньхуна, он без чувств повалился на кровать. Чжу Юнь выбежала наружу, громко зовя врача.
Спустя три часа Гао Цзяньхуна наконец ввезли в операционную. В тот момент, когда зажёгся свет над дверью операционной, ноги Чжу Юнь задрожали, и она присела, опираясь на стену.
Родители Гао Цзяньхуна прижались друг к другу, поддерживая один другого.
Операция должна была длиться несколько часов. Чжу Юнь попрощалась с родителями Гао Цзяньхуна. Она поехала на машине по эстакаде к дому Ли Сюня. На мосту ярко горели огни, а по обе стороны мерцали мириады огней в окнах домов.
Чжу Юнь немного приоткрыла окно, и ветер мгновенно ворвался внутрь, растрепав волосы у висков и развеяв неоновые тени.
Почему чувства юности так легко запечатлеваются в сердце? Любовь, дружба, а также те наивные детские мечты и клятвы. Кажется, что забыл, а на самом деле всё в сердце. Когда вырастаешь и сталкиваешься с чем-то более зрелым и цельным, это всё равно не запоминается так глубоко, как те осколки прошлого.
Это событие, хоть и нельзя сказать, что оно полностью изменило их судьбы, обладало влиянием, которое нельзя игнорировать. Спустя много лет, вороша прошлое, горечь, острота, кислота и сладость всё ещё ощущаются отчётливо.
Будет ли Ли Сюнь жалеть?
Чжу Юнь могла ответить за него —
Нет.
По крайней мере, на словах он никогда этого не признает.
Первая половина жизни Ли Сюня была слишком одинокой, настолько одинокой, что у него почти не осталось никого, кроме него самого. Он упрям, как камень, редко признаёт ошибки, так разве может он сказать, что жалеет, и тем самым отречься от пройденного пути?
Но он выразит свои чувства иным способом.
Она всегда верила, что сердце у него мягкое, и оно будет становиться всё мягче и мягче, как подросший ребёнок или спелый персик — всё слаще и всё нежнее.
Когда она вернулась в квартиру, в комнатах было темно. Ли Сюнь сидел на табурете, глядя в окно. В руке он держал сигарету. Он выглядел так же, как и когда она уходила, только надел длинные брюки, а торс всё ещё оставался обнажённым.
Чжу Юнь подошла к нему. Когда до него оставалось три-четыре шага, он скосил глаза и отвёл в сторону правую руку. Чжу Юнь подошла ближе, и он снова прижал руку, обхватив её за талию.
Пепельница на столе была уже полна.
Чжу Юнь нежно поцеловала его в макушку и сказала:
— Гао Цзяньхуну начали делать операцию.
Ли Сюнь спросил:
— Ты не дождалась окончания?
— Нет, ждать нужно ещё несколько часов, а я хочу спать.
Он лениво улыбнулся ей. Чжу Юнь видела, что он немного устал, и сказала:
— Иди умойся и ложись пораньше.
Ли Сюнь потушил сигарету, медленно встал и ушёл в ванную, где какое-то время возился. Когда он вышел, настала очередь Чжу Юнь. Эту квартиру Ли Сюнь, должно быть, снимал впервые, ремонт был очень простым. Когда он только вышел из тюрьмы, у него ещё была привычка убирать вещи, но через год-два она совсем исчезла. Всё вернулось на круги своя: какой беспорядок должен быть, такой и есть.
Чжу Юнь увидела на раковине тюбик зубной пасты, сданный как попало — самый расточительный способ использования. Она взяла его, расправила и аккуратно свернула.
Ли Сюнь уже лежал в постели, включив ночник. В руках он держал ту книгу, которую взял в доме Чжу Юнь, и уже почти дочитал её.
Он читал сосредоточенно и даже не заметил, как вышла Чжу Юнь.
Чжу Юнь считала это одним из его достоинств — он долго был один и всегда знал, чем себя занять, никогда не страдал от одиночества и не убивал время в пустоте.
Она тихо легла рядом с ним, глядя на его профиль, и её мысли были словно небесный конь, летящий по небу3.
Сейчас он выглядит красавцем, сидит тихо, словно картина. А что потом? Что будет, когда он состарится? Чжу Юнь слегка набросала образ: гордый и одинокий старик лет семидесяти-восьмидесяти, с седой головой, из чьего рта не услышишь доброго слова. Но так как в молодости он добился высоких достижений, окружающие будут гневаться в душе, но не сметь высказаться. Все будут его игнорировать, и он тоже будет игнорировать всех. Каждый день он будет брать книгу и читать в безлюдном месте…
Кажется, это немного пугающе.
В западных фильмах безумные старики-убийцы выглядят именно так.
— О чём думаешь? — Ли Сюнь в какой-то момент заметил её взгляд.
Чжу Юнь послушно лежала рядом и покачала головой.
Ли Сюнь уже привык к такому её поведению и не стал расспрашивать, лишь сухо заметил:
— Ну и держи всё в себе, смотри, как бы грудь в будущем не обвисла.
Чжу Юнь протянула руку, чтобы ущипнуть его. Ли Сюнь перехватил её руку, отложил книгу в сторону и собрался выключить свет.
В тот миг, когда он развернулся, Чжу Юнь вдруг спросила:
— Ли Сюнь, ты хочешь ребёнка?
В это мгновение свет погас. В комнате воцарилась кромешная тьма и полная тишина.
Это молчание заставило Чжу Юнь немного занервничать.
Через некоторое время она почувствовала, что Ли Сюнь повернулся. Её глаза уже постепенно привыкли к темноте, и она увидела, что он смотрит на неё.
Он спросил:
— Ты хочешь с помощью ребёнка противостоять своей матери?
Чжу Юнь ответила:
— С этим никак не связано.
Ли Сюнь:
— Тогда почему ты захотела ребёнка?
Чжу Юнь:
— Я хочу, чтобы ребёнок составил тебе компанию.
Чтобы новая, чистая жизнь, не познавшая мирских страданий, составила тебе компанию.
Он ничего не говорил, долго глядя на неё.
Чжу Юнь сказала:
— Ты старше меня на полгода, в следующем году тебе тридцать, возраст подходящий. Впрочем, решать тебе. Мы только сошлись, твоя карьера ещё не стабильна. О, точно, мы ведь ещё не женаты, у нас даже разрешения на рождение нет. — Чем больше Чжу Юнь говорила, тем больше ей казалось, что её слова были слишком импульсивными. Она уткнулась в подушку: — Забудь, давай не будем.
Ли Сюнь спросил:
— Почему это «не будем»?
Чжу Юнь:
— …
Ли Сюнь произнёс:
— Я хочу. Давай рожать.
Чжу Юнь:
— …
Он повторил ещё раз:
— Рожай.
Чжу Юнь наконец обрела голос. Она приподнялась и нерешительно спросила:
— Тогда… тогда решено?
Ли Сюнь ответил:
— Угу.
В комнате было темно, она не видела выражения его лица, поэтому могла лишь прочистить горло и, притворяясь невозмутимой, сказать:
— Хорошо, пусть будет так.
Той ночью они не занимались сексом. Ли Сюнь обнимал её сзади, пока они спали. Он прижимал её так крепко, что Чжу Юнь вся вспотела, но он так и не разжал рук.
- Десять злодеяний, не подлежащих прощению (十恶不赦, shí è bù shè) — идиома, обозначающая совершение тягчайших преступлений, за которые не может быть помилования. ↩︎
- Дыхание слабое, словно нить паутины (气若游丝, qì ruò yóu sī) — образное описание человека при смерти или в состоянии крайнего истощения. ↩︎
- Небесный конь, летящий по небу (天马行空, tiān mǎ xíng kōng) — идиома, описывающая безудержный полёт воображения или идей. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
