Ли Шубай взглянул на вино и, заметив плавающие в нём одну или две красные икринки, мелкие, как пылинки, лишь слегка улыбнулся и сказал:
— Благодарю государя за милость. Изначально подданному не следовало бы много говорить, исполняя приказ Вашего Величества, но теперь, когда подданному предстоит навеки проститься с государем, он лишь хочет знать, как государь расскажет о подданном внешнему миру?
Императрица Ван медленно произнесла:
— Государь милостив. Куй-ван случайно ранил Э-вана и от чувства вины впал в безумие.
— Однако подданный уже написал исповедь. Стоит только с подданным случиться беде, и она разойдется по всей Поднебесной, раскрывая внутренние тайны. Тогда все люди в мире узнают, что подданный несправедливо обвинён, а настоящий убийца — совсем другой человек. Боюсь, версия Вашего Величества не выдержит критики.
Императрица Ван мгновенно опешила и оглянулась на императора. Она увидела, что тот тоже изменился в лице от гнева. Он приподнялся и приглушённым голосом спросил:
— Исповедь?
— Не совсем так, это лишь чуаньци1, в котором имена персонажей слегка скрыты, но содержание в точности совпадает с реальностью… В нём описано множество странных и сверхъестественных событий, произошедших за последние десять с лишним лет, начиная с заклятий и красных рыбок рядом с подданным и заканчивая разоблачением истинного виновника, стоящего за всем этим. Всё изложено логично и обоснованно, внимательный человек наверняка с первого взгляда поймёт, на кого указывают все эти образы.
Лицо императора стало пепельно-серым, он впился в него взглядом, его голос звучал сухо:
— Тогда кто же тот истинный виновник, на которого ты указываешь?
Ли Шубай повернулся и посмотрел на Хуан Цзыся.
Хуан Цзыся кивнула, открыла стоящий подле неё короб и сказала:
— Прошу Ваше Величество позволить слуге подробно обо всём рассказать.
Ван Цзунши, который всё это время неподвижно стоял в стороне, устремил взгляд на Хуан Цзыся и наконец заговорил:
— Советую вам обоим знать меру. В этом мире, возможно, у всего есть истина, но не каждую истину можно произносить вслух.
— Прошу Ван-гунгуна простить моё невежество. Мне лишь известно, что небесные законы ясны, а за добро и зло следует воздаяние2, и неважно, занимает ли кто-то высокое положение или пребывает в низости — содеянное никогда не скрыть, — взгляд Хуан Цзыся был твёрдым и чистым, она смотрела прямо на него, не отводя глаз. — Ложь в этом мире, даже если она обманет большинство или введёт в заблуждение на время, подобна плывущим облакам, что в конце концов не смогут скрыть солнце, а прекрасная яшма, завязшая в трясине, в один прекрасный день будет отмыта от ила.
— К чему Ван-гунгуну так беспокоиться? Бэньван лишь высказывает предположения для обсуждения. Что же касается того, верно это или ошибочно, то человек, совершивший всё это, сейчас находится в зале и, разумеется, знает, как судить об этом и как это объяснить, — невозмутимо произнёс Ли Шубай. Он даже не взглянул на побледневших присутствующих и, немного подумав, сказал Хуан Цзыся:
— Тогда давай начнём с рассказа о смерти Его Высочества Э-вана.
— Слушаюсь, — Хуан Цзыся сложила руки в приветствии гуншоу перед всеми и сказала:
— Ранее, воспользовавшись предрассветными сумерками, Цзыся уже воссоздала сцену исчезновения Э-вана. Нет сомнений в том, как Э-ван исчез на глазах у всех. Теперь перед нами стоит другой вопрос: Э-ван прекрасно понимал, что этот поступок заставит его навсегда оставить титул вана и, скорее всего, скрывать своё имя до конца жизни, не имея возможности раскрыть свою личность. Почему же он пошёл на такую крайность и на глазах у всех оклеветал Его Высочество Куй-вана?
— Э-ван сделал это ради предков, государства и простого люда, он отринул всё лишь для того, чтобы разоблачить волчьи амбиции Куй-вана, — холодно произнесла императрица Ван.
— Так ли это на самом деле? Когда Куй-ван виделся с Э-ваном в последний раз перед его исчезновением, я присутствовала при этом. Тогда Э-ван ещё просил Куй-вана расследовать причину безумия его матери. После этого он не выходил из дома, и за это время лишь дважды получал вещи, присланные кем-то от имени Куй-вана. Позвольте спросить, как он мог за этот короткий месяц затворничества проникнуться такой великой ненавистью к Куй-вану?
— Разумеется, полученные вещи заставили его изменить свои мысли, — сказал Ван Цзунши, спрятав руки в рукава.
— Именно так. Я опросила людей в резиденции Э-вана, узнала, какие вещи он тогда получил, и нашла эти три предмета, уже уничтоженных, в курильнице перед поминальной табличкой его матери Чэнь-тайфэй.
Хуан Цзыся достала из короба сломанный кинжал, обгоревшие шёлковые нити и разбитый нефритовый браслет и положила их на пол.
— Кинжал, узел тунсиньцзе, нефритовый браслет, — медленно проговорила Хуан Цзыся. — Я не раз пыталась найти между ними связь, но зацепок не было. Пока однажды на улице я не услышала, как рассказчик повествует о том, как Суй Ян-ди подарил Сюаньхуа-фужэнь узел тунсиньцзе. Только тогда я поняла связь между этими тремя вещами: кинжал императрицы Цзэтянь и узел тунсиньцзе, полученный Сюаньхуа-фужэнь, олицетворяют их обеих. А то, что у них общего, это3…
Сказав это, она прикусила нижнюю губу и замолчала.
Однако все присутствующие в зале уже поняли, что она имеет в виду. Императрица Цзэтянь, бывшая некогда наложницей Тай-цзуна, в итоге стала императрицей Гао-цзуна; а Сюаньхуа-фужэнь Суй Вэнь-ди после смерти Вэнь-ди приняла узел «согласия сердец», присланный Ян-ди.
Мёртвая тишина окутала главный зал. Лицо императора стало железно-синим, императрица замерла в тревожном сомнении, Ван Цзунши и Ван Юнь хранили потрясённое молчание. Даже Ли Шубай, до того остававшийся невозмутимым, глубоко вздохнул, стараясь сохранять спокойствие.
Лишь Хуан Цзыся после недолгой паузы медленно заговорила:
— Как после единицы и тройки должно следовать число пять, а после сотни и тысячи — непременно десять тысяч. Нефритовый браслет матери Э-вана, разумеется, наделили тем же смыслом. Иначе как мог Э-ван под влиянием ярости разбить любимое украшение своей покойной матери и бросить его в курильницу вместе с теми двумя вещами? Какой намёк он получил в тот момент, на что его натолкнули?
К этому моменту даже у Сюй Фэнханя спина покрылась испариной, а толпа евнухов и служанок задрожала, подобно решету для зерна, понимая, что услышанные сегодня тайны могут стоить им жизни.
Ван-хуанхоу посмотрела на Сюй Фэнханя и негромко произнесла:
— Всем вам выйти.
— Слушаюсь! — Сюй Фэнхань, словно получив великое помилование, поспешно поклонился и сбежал по ступеням, немедленно уведя за собой всех слуг. Он плотно закрыл двери зала.
Когда в запертом покое осталось всего шестеро, Ван-хуанхоу медленно спросила:
— Хуан Цзыся, ты хочешь сказать, что кто-то оклеветал Куй-вана, обвинив его в постыдной связи с Чэнь-тайфэй?
— Да. Чувства между Э-ваном и Куй-ваном всегда были самыми крепкими среди братьев, и рассорить их было непросто. Но именно поэтому, если этим умело воспользоваться, для Куй-вана это станет смертельным ударом, причиняющим наибольшую боль. Убийца действовал расчётливо: зная, что Э-ван мягкосердечен, чувствителен и более всего привязан к своей матери, он не побоялся оскорбить память покойной Чэнь-тайфэй. Это в конечном счёте заставило Э-вана решиться на всё ради мести Куй-вану! — дойдя до этого места, Хуан Цзыся тоже заговорила с негодованием, её голос слегка задрожал. — Когда Э-ван спрыгнул с павильона Сянлуань, среди его обвинений в адрес Куй-вана прозвучали слова об «осквернении основ двора». В тот момент мне это показалось странным, но теперь, если подумать… во всём можно найти след.
— Вздор… — голос императора звучал хрипло и сухо, из-за нехватки сил он казался смутным и зловещим. — Кто в этом подлунном мире осмелится оскорбить тайфэй? И кто осмелится… так поступить с моим Седьмым братом? Седьмой брат… с детства был умен и рассудителен, он всегда обдумывал свои поступки. Как мог он поддаться на чью-то провокацию, оказаться столь ослеплённым и доверчивым?
- Чуаньци (传奇, chuánqí) — жанр китайской литературы, представляющий собой повествования о необычайных и удивительных событиях. ↩︎
- Небесные законы ясны, а за добро и зло последует воздаяние (天理昭昭，善恶有报, tiānlǐ zhāozhāo, shàn’è yǒu bào) — чэнъюй, означающие неотвратимость высшей справедливости и кармического возмездия. ↩︎
- Сюаньхуа-фужэнь и узел тунсиньцзе (同心结).
Она была принцессой павшей династии Чэнь, ставшей наложницей императора Вэнь-ди (основателя Суй). После его смерти (в которой подозревали его сына Ян-ди) новый император Суй Ян-ди прислал ей узел «тунсиньцзе» («узел согласия/единых сердец»). В том контексте это было не романтическим жестом, а властным принуждением: он заставил наложницу своего отца стать его собственной.
Императрица Цзэтянь (У Чжао) и кинжал.
Её путь был схожим. Сначала она была талантливой наложницей императора Тай-цзуна (Ли Шиминя). После его смерти, пройдя через монастырь, она вернулась во дворец и стала женой его сына — императора Гао-цзуна. Кинжал здесь символизирует жестокую борьбу за выживание, которую ей пришлось вести в мужском мире.
Общее — обе они перешли «по наследству» от отца к сыну и стали императрицами.
↩︎
