Император резко обернулся к Хуан Цзыся, взмахнул рукавом и, указывая на неё, потребовал:
— Что именно здесь происходит? Объясни всё ясно!
Хуан Цзыся поклонилась.
— Да, Ваше Величество. Думаю, истоки этого дела уходят на десять лет назад.
Она видела, как Цянь Гуаньсо стоял в растерянности, не находя слов, а Чуй Чжу лежала ниц, рыдая так, что едва не теряла сознание. Император стоял прямо перед ней, ожидая ответа, и Хуан Цзыся не могла более медлить.
— Десять лет назад, — начала она, — Цянь Гуаньсо был столь беден, что продал собственную дочь Синэр. После того как она попала во дворец, её переименовали в Чуй Чжу и определили в дом Тунчан-гунчжу. Умная и усердная, она десять лет оттачивала свои навыки и в итоге стала самой незаменимой служанкой гунчжу — именно тогда, когда она собиралась выйти замуж за молодого чиновника с помощью гунчжу, внезапно вернулся отец, бросивший её в детстве.
Хуан Цзыся перевела дыхание и продолжила:
— В нашей династии браки между чиновниками и торговыми семьями стали более распространёнными. Но подумайте, Ваше Величество, — кого предпочла бы семья жениха: дочь купца или служанку, лично освобождённую из дворцового рабства и обрученную гунчжу?
В зале воцарилась напряжённая тишина. Все взгляды обратились к Чуй Чжу. Она дрожала, распростёртая на полу. Наконец, подняла голову. Слёзы струились по лицу, застилая глаза. Она пыталась разглядеть отца, но сквозь пелену слёз его черты расплывались.
— Да… — прошептала она, — я терпела десять лет, наконец собиралась подняться выше своего положения… и вот ты… зачем ты вернулся именно сейчас? Зачем разрушил славное будущее, которое гунчжу проложила для меня? Разве ты не понимаешь, что если я признаю тебя, мой брак будет разрушен? Даже если жених не откажется, как я, дочь купца, смогу поднять голову в доме мужа?
Хуан Цзыся молча смотрела на неё, потом тихо сказала:
— Но твой отец всегда жаждал воссоединения с тобой.
— Конечно! — горько усмехнулась Чуй Чжу. — Дочь, которую он продал, не умерла, а жила во дворце, при самой Тунчан-гунчжу. Он, должно быть, ликовал, хвастался всем, держа в руках ту золотую жабу — доказательство успеха моей судьбы. А я… я каждую ночь боялась, что кто-то узнает, что я всего лишь дочь купца.
Она обессиленно опустилась на пол. Её поза, искажённое отчаянием лицо — всё напоминало отца, и присутствующие невольно отметили это сходство.
Цянь Гуаньсо заговорил хриплым голосом:
— Но… когда мы встретились, ты сама показала мне родимое пятно… Я слышал, как ты смеёшься… И золотую жабу ты сама отдала мне! Я ведь не просил этого…
Чуй Чжу застыла, глядя в пустоту.
Хуан Цзыся спросила:
— Господин Цянь, вы не заметили, что голос той, кто говорил с вами тогда, отличался от голоса Чуй Чжу сейчас?
Цянь Гуаньсо кивнул, опустив голову.
— Да… он был не совсем тот.
— Та, что говорила с вами, показывала родимое пятно и вручала золотую жабу, — это была не я, — произнесла Чуй Чжу дрожащим голосом. Её взгляд метнулся к императору и Го-гуйфэй. — Это была…
— Тунчан-гунчжу, не так ли? — подхватила Хуан Цзыся, видя, что Чуй Чжу не решается договорить. — Я не знаю, зачем гунчжу выдавала себя за дочь Цянь Гуаньсо, но в её покоях я видел маленькую фарфоровую собачку. Такая игрушка — самая обычная на рынке, и она совсем не подходила к убранству дворца. Тогда я удивился, ведь в детстве гунчжу порезала запястье о разбитый фарфор, и император, любя её безмерно, повелел, чтобы рядом с ней не было фарфоровых предметов. Откуда же взялась эта собачка? И кто, после смерти гунчжу, разбил её, пытаясь скрыть правду?
Дыхание Чуй Чжу стало прерывистым, слёзы падали одна за другой, но она молчала.
Хуан Цзыся продолжала:
— Теперь ясно: ту фарфоровую собачку господин Цянь обменял у гунчжу на золотую жабу. А после смерти гунчжу кто-то из близких ей — скорее всего, ты — уничтожил игрушку, чтобы замести следы. Проще всего было бросить её с высоты.
Она покачала головой.
— Кроме гунчжу, никто не мог заставить повариху Чанпу и тебя лгать, рискуя навлечь беду, и никто, кроме неё, не мог так просто раздавать вещи, пожалованные самим императором.
— Да… — прошептала Чуй Чжу, не поднимая головы. — Кто бы мог подумать… Я услышала, как Чанпу сказала, будто господин Цянь ищет дочь с родимым пятном на руке. У меня же от ожога след давно исчез, и я сделала вид, что ничего не знаю. Но гунчжу проснулась в соседней комнате и всё услышала. Она сказала, что ей скучно, и велела нарисовать на запястье родимое пятно красками для лица, а потом придумала, как обмануть его. Она смеялась, как ребёнок, и я не посмела отказать. Нарисовала пятно по памяти и предложила ей говорить с ним из-за ширмы, думая, что это просто шутка. Но в разговоре они упомянули фарфоровую собачку, и господин Цянь, обрадовавшись, принёс её. Так гунчжу всё больше увлекалась игрой…
В зале воцарилась ошеломлённая тишина. Никто не мог поверить, что Тунчан-гунчжу — любимейшая дочь императора — притворилась сиротой, проданной в детстве, и выдала себя за собственную служанку.
Все присутствующие молчали, поражённые невероятностью услышанного.
