Она непонимающе посмотрела на него, не зная, почему он вдруг заговорил об этом.
— Чжуан Чжоу приснилась бабочка1, а когда он проснулся, то не знал, человек ли он, которому приснилось, что он бабочка, или бабочка, которой снится, что она человек.
В тот миг, когда я обнаружил те иероглифы, вырезанные Чэнь-тайфэй, я внезапно подумал о Юй Сюане, — он не смотрел на неё, отвернувшись к окну; его затуманенный взор скользил по обыденным уличным видам. — Убив твоих родителей, он забыл обо всём, и из-за внушений стал твёрдо подозревать, что убийца — это ты.
Глаза Хуан Цзыся в мгновение расширились, и она нерешительно спросила:
— Что Ваше Высочество хочет этим сказать?
— Возможно, когда мне было тринадцать, я действительно совершил нечто такое, что глубоко врезалось в память Чэнь-тайфэй? — Его брови слегка сошлись на переносице, а взгляд, направленный наружу, едва заметно дрогнул в такт движению экипажа. — И какая связь между той маленькой красной рыбкой, что внезапно появилась в моей жизни, и маленькой красной рыбкой, исчезнувшей у Юй Сюаня вместе с тем важным куском памяти?
Всё перед глазами внезапно погрузилось в сумрак и потеряло чёткость.
В этот миг Хуан Цзыся тоже вдруг усомнилась: не является ли этот громыхающий на ходу экипаж, эти постоянно сменяющиеся пейзажи и находящийся совсем рядом Ли Шубай, до которого можно дотянуться рукой, лишь иллюзией.
Правдивы ли их воспоминания? Были ли их жизни до сегодняшнего дня кем-то подделаны? Не добавил ли кто-то в них то, во что они свято верят, и не удалил ли то, что было запечатлено в самом сердце?
В повозке воцарилась тишина. Они оба молчали, словно тяжкий груз навалился на них, делая даже дыхание медленным и трудным.
Прошло немало времени, прежде чем она мягко протянула руку и накрыла его ладонь своей.
— Какой бы ни оказалась правда, которую мы в итоге раскроем, я знаю, что всё пережитое нами было настоящим… По крайней мере, наши чувства друг к другу сейчас — истинны.
Ли Шубай молча взял её руки и спрятал лицо в её ладонях. В тишине она чувствовала, как его тяжёлое, сбивчивое дыхание прерывистыми потоками касается её кожи.
Линии на её ладони, те нити, что указывают путь жизни, когда-то помогли ему узнать её. А теперь его дыхание смешивалось с её жизнью, оставляя вечный отпечаток в её крови. На веки вечные она не сможет этого забыть.
Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем экипаж плавно остановился, и снаружи кто-то доложил:
— Мы прибыли в Гунбу.
Ли Шубай поднял голову, сжал её руку в своей ладони и, помолчав немного, произнёс:
— Идём.
Его голос снова стал холодным и низким. Покинув повозку и мгновение, когда они были только вдвоём, он вновь должен был стать тем бесстрастным Куй-ваном, который никогда не выказывал ни тени сомнения или слабости.
Хуан Цзыся молча последовала за ним, и вместе они вошли в главные ворота.
Ли Шубай обсуждал дела с Ли Юном. Хуан Цзыся, представшая теперь в облике женщины, посидела недолго в главном зале, ловя на себе шепотки многочисленных чиновников. Тогда она встала и вышла в передний дворик, чтобы посмотреть на хризантемы.
Уже близился десятый месяц, хризантемы тронул иней, и они начали увядать. Она рассеянно смотрела на них, раздумывая над значением четырёх иероглифов «Беда начнётся с Ли Шубая», как вдруг кто-то выскочил вперёд и громко закричал:
— Чунгу! Ты и вправду здесь!
Хуан Цзыся обернулась. Человеком, который до сих пор звал её так, ожидаемо оказался Чжоу Цзыцин.
Сегодня на нём была непривычно скромная одежда сине-зелёного цвета, но, к сожалению, она сочеталась с имбирно-жёлтым поясом, отчего он походил на связку ростков пшеницы, перетянутых посередине рисовой соломой. Однако Хуан Цзыся это не смутило, и она с радостным удивлением спросила:
— Цзыцин? Как ты оказался в столице?
— Сначала скажи, как ты могла, не проронив ни слова, бросить меня и сбежать в Чанъань! — первым делом потребовал он ответа.
Хуан Цзыся беспомощно и горько улыбнулась, небрежно ответив:
— Ты же знаешь, каково это — оставаться в семье, когда старики ворчат на тебя день за днём. Сплошные хлопоты.
— И то верно! Ох, всех нас принуждают старшие. Я тоже… если бы не сбежал, мне бы настал конец! — Чжоу Цзыцин потер глаза, и слёзы едва не брызнули из них. — Если рассказывать, это же просто невыносимо! Мой отец… он заставляет меня взять жену…
Хуан Цзыся невольно рассмеялась и спросила:
— Из какой она семьи?
Чжоу Цзыцин с горечью и негодованием выпалил:
— Она дочь наложницы из дома чиновника в Чэнду. Говорят, настоящая тигрица, и даже моя слава любителя трупов её не отпугнула! Я втайне расспрашивал слуг из её дома, и все в один голос твердят, что она неимоверно свирепа, почти не знает грамоты, зато лихо управляется с двумя ножами для забоя свиней и может взвалить целого барана на плечи, будто это пушинка! Скажи, разве можно выжить, женившись на такой женщине!
Хуан Цзыся призадумалась и спросила:
— Как её зовут?
Чжоу Цзыцин преисполнился скорби и ярости:
— Имя — редкостная деревенщина! Зовут как-то Лю Эръя! Одно это имя уже предвещает беду, разве нет? Ясно же, что мой отец, видя, что все женщины боятся выходить за меня, просто нашёл первую попавшуюся свирепую девицу, чтобы она помыкала мной всю жизнь!
— Хм… — Хуан Цзыся кивнула. — Да, похоже, дело принимает скверный оборот. Хотя она и очень красива, и характер у неё довольно милый, но имя Лю Эръя2 и впрямь не очень…
— …Ты её знаешь? — Чжоу Цзыцин оторопел, а затем хлопнул себя по лбу. — Ну конечно, ты её знаешь! Раньше ты ведь тоже была дочерью благородного отца, вы, дети чиновников, наверняка все друг друга видели.
Хуан Цзыся с улыбкой ответила:
— Видеться-то виделись, но познакомились мы совсем недавно.
— Ох, да неважно это! Скорее скажи мне, эта Лю Эръя и вправду такая же свирепая и ужасная, как говорят?
— Да, в точности как говорят: и свинью забьёт, и барана разделает, любому не поздоровится, если вздумает её обидеть.
Чжоу Цзыцин в отчаянии забил себя в грудь:
— Нет мне жизни…
— И не только манеры у неё боевые, язык тоже острый. А ещё она любит называть людей Ха-бутоу.
— Ха? Да что с этими людьми не так, вечно им нравится называть кого-то «Ха»… — Чжоу Цзыцин договорил до этого места и только тогда окончательно пришёл в себя. Он замер на долгое время, а затем заикаясь переспросил: — Ха… Ха-бутоу?
- Сон Чжуан Чжоу о бабочке (庄周梦蝶, Zhuāng Zhōu mèng dié) — классическая философская притча о потере грани между реальностью и сном. ↩︎
- Лю Эръя (刘二丫, Liú Èryā) — Лю — фамилия. Эръя — буквально «Вторая девчонка» или «Вторая малявка». Это «молочное» (детское) имя, которое обычно дают в деревнях или простых семьях. Для дочери чиновника из Чэнду иметь такое имя в официальных списках — это почти позор, это звучит слишком по-простецки, «по-деревенски». В глазах светского общества девушка, которая способна завалить барана или скрутить преступника, — это и есть «тигрица» (в Китае так называют властных, свирепых и скандальных женщин, аналог нашего «мегера» или «гром-баба»), с которой порядочному юноше страшно жизнь связать. ↩︎
