Хуан Цзыся, разумеется, знала, что о связи между семьёй Ван из Ланъя и Ван Цзунши при дворе никому не известно, а потому не стала раскрывать правду, а лишь сказала:
— Ступай сначала в резиденцию Э-вана и жди меня там. Не забудь одолжить две чиновничьи формы, подходящие нам по размеру, можно из Далисы или из Синбу. Я скоро буду.
Спустя один шичэнь1 они встретились у ворот резиденции Э-вана. Чжоу Цзыцин держал в руках собственноручное письмо Цуй Чунчжана, а Хуан Цзыся — визитную карточку Ван Цзунши.
Во дворце Э-вана ныне царило смятение: все, от стражников у ворот до служанок, при виде их дрожали от страха. Хотя каждый встречал их с заискивающей улыбкой, ощущение того, что дерево рухнуло и обезьяны разбежались, всё же окутывало всё поместье.
Хуан Цзыся первым делом отправилась поклониться поминальной табличке Чэнь-тайфэй. Перед табличкой тайфэй по-прежнему совершались подношения благовоний, свечей и яств, вещи в зале стояли на своих местах — всё было точно так же, как и в её прошлый приход.
Хуан Цзыся совершила земной поклон перед табличкой и, держа обеими руками палочки благовоний, вполголоса произнесла молитву. Открыв глаза, она с благовониями в руках подошла к стоящему перед поминальным местом курильнику на высоких ножках диаметром в добрых полтора чи и воткнула палочки в пепел.
Раздался тихий щелчок, и палочка благовония переломилась в пепле. Хуан Цзыся почувствовала, что под слоем пепла, который должен был быть мягким, скрывалось нечто твёрдое, обо что и ударилось благовоние.
Не меняясь в лице, она оставшимся обломком палочки слегка разгребла пепел и увидела, как среди тёмно-серой пыли блеснул слабый огонёк.
Она разровняла пепел, скрывая спрятанный внизу предмет, и как ни в чём не бывало воткнула благовоние в мягкое место, после чего спросила стоявших рядом служанок:
— Э-ван каждый день приходил сюда, чтобы возжечь благовония для своей матушки?
Служанки закивали:
— Да, Его Высочество проявляет к тайфэй величайшую сыновнюю почтительность. Первым делом после утреннего пробуждения он приходит сюда для поклонения, и так было всегда, без исключений.
— В тот день, когда с Его Высочеством случилась беда, всё было так же?
— Да, Его Высочество пришёл поклониться рано утром. Поскольку в тот день было зимнее солнцестояние, Его Высочество явился ещё до рассвета и заперся внутри зала. Мы все тогда ждали за дверями и помним… Его Высочество вышел примерно спустя одну кэ2.
— Верно, мы тогда ещё говорили, что Его Высочество истинно почтителен: в день зимнего солнцестояния, когда по обычаю совершается поминовение предков, Его Высочество был особенно прилежен.
Хуан Цзыся кивнула и спросила снова:
— Кого из гостей принимал Э-ван в последнее время?
— Его Высочество всегда любил тишину, и посетителей у него бывало немного. После того как в позапрошлом месяце его навестил Куй-ван, он и вовсе закрыл двери для гостей и ни с кем, кроме домочадцев, не общался.
Хуан Цзыся слегка вздрогнула и спросила:
— И из дома он тоже не выходил?
— Нет, — все как один покачали головами и уверенно подтвердили. — Слуги тоже советовали Его Высочеству выйти прогуляться и развеяться, но Его Высочество с каждым днём становился всё более подавленным и мрачным. Сначала он ещё выходил в сад, а потом, кроме этого места, почти не покидал покоев.
— Да, раньше Его Высочество хоть и редко выходил, но порой заглядывал в соседние буддийские храмы, чтобы побеседовать о чань3 с наставниками или выпить чаю, но он никогда не был таким, как в то время… Видно, уже тогда Его Высочество принял окончательное решение…
С этими словами несколько служанок расплакались, их горе передалось остальным, и даже стоявшие рядом евнухи начали всхлипывать.
Чжоу Цзыцин совершенно не умел справляться с женскими слезами и в растерянности посмотрел на Хуан Цзыся. Она подала Чжоу Цзыцину знак глазами и сказала:
— Мы прибыли сюда по приказу, чтобы расследовать это дело, и непременно дадим ответ обитателям дома Э-вана. Пожалуйста, выйдите на время, позвольте нам тщательно поискать в зале улики, имеющие отношение к этому делу.
Все послушно удалились, и Чжоу Цзыцин пошёл закрыть двери, а Хуан Цзыся уже стояла перед курильницей. Прикрыв рот и нос платком, она взяла лежащие рядом палочки и принялась разгребать пепел.
Из-под рыхлого пепла она первым делом извлекла тот самый блестящий предмет — это был кинжал. Она подняла его и слегка постучала о край курильницы; когда осевшая пыль разлетелась, показалось сияющее лезвие, чей холодный блеск слепил глаза.
Чжоу Цзыцин взглянул на него и, опешив, вскричал:
— Это же кинжал Гунсунь Юань!
Клинок кинжала был длиной в четыре цуня и шириной в один цунь, а его лезвие — тонким, как бумага. Однако казалось, что по этому кинжалу нещадно били: клинок искривился, режущая кромка смялась, и лишь холодный блеск слепил глаза так, что на него по-прежнему невозможно было смотреть.
Хуан Цзыся медленно положила его на алтарный стол и произнесла:
— Да, он точно такой же, как тот кинжал Гунсунь-данян в округе Шу.
— Говорят, он отлит из холодного железа. Ли Шиминь повелел выковать всего двадцать четыре таких кинжала, однако, за исключением самого лучшего, почти все они были утрачены. А тот единственный, что сохранился, кажется, был пожалован императрице Цзэтянь…
— Теперь этот кинжал изуродован так, что его не узнать, и уже не разобрать, тот ли это самый клинок, которым Гунсунь-данян убила Ци Тэна.
С этими словами Хуан Цзыся ещё несколько раз пошевелила пепел палочками и выудила какой-то разодранный комок.
Это была красная шелковая нить, от которой после огня осталось не больше длины мизинца. Цвет был очень ярким; даже под слоем пепла, если его стряхнуть, она всё ещё слепила своей краснотой.
Чжоу Цзыцин, видя, что Хуан Цзыся продолжает копаться в пепле, в нетерпении воскликнул:
— Тут столько пепла, сколько же ты будешь возиться? Дай я.
Он приподнял треножник за одну ножку и вывалил всё содержимое прямо на пол. Мгновенно поднялось густое облако пепла.
Хуан Цзыся лишилась слов и проговорила:
— Это неуважение к Чэнь-тайфэй.
— А? Разве? Всё равно Чэнь-тайфэй умерла уже несколько лет назад, она не обидится, — ответил Чжоу Цзыцин и, взяв лежавшую рядом бамбуковую ароматическую палочку, принялся ворошить пепел.
Хуан Цзыся оставалось лишь беспомощно присоединиться к нему.
Вскоре все посторонние предметы были извлечены: изуродованный кинжал, несколько уцелевших после огня красных шёлковых нитей и несколько гладких осколков нефрита, которые, если сложить их вместе, как раз составляли браслет.
— Тебе это не кажется знакомым? — Хуан Цзыся подняла один из осколков и протянула его Чжоу Цзыцину.
Чжоу Цзыцин увидел, что извлечённый из пепла браслет сияет чистым блеском, и невольно восхитился:
— Какой прекрасный нефрит, никогда не видел такой красоты… О, нет-нет, постой, разве я не помогал вам выкрасть два браслета из хранилища улик в Чэнду? Один был с двумя рыбами, ты его разбила, а второй принадлежал Фу Синьжуань, и качество того нефрита было поистине непревзойдённым…
С этими словами он взглянул на осколок в своей руке, затем на остальные куски, сложенные Хуан Цзыся в форме браслета. Его глаза уставились, а рот оцепенел:
— Неужели… это тот самый браслет?
— Хм. — Хуан Цзыся отчётливо помнила, как они с Ли Шубаем вернули этот браслет Э-вану, и тот с величайшим трепетом выставил его как подношение перед поминальной табличкой матери. Кто бы мог подумать, что всего за несколько дней браслет превратится в груду осколков.
— Как бы то ни было, всё, что имеет отношение к этому делу, нужно сохранить, — Чжоу Цзыцин был мастером в таких делах и тут же рассовал все найденные вещи по рукавам и за пазуху так, что это не бросалось в глаза.
- Шичэнь (时辰, shíchén) — традиционная китайская единица измерения времени, равная двум часам. ↩︎
- Кэ (刻, kè) — традиционная единица измерения времени, равная 15 минутам. ↩︎
- Чань (禅, chán) — медитативное созерцание, важнейшая категория буддийского учения. ↩︎
