Вэй Шубинь и вообразить не могла, что едва успеет расхвалить перед возлюбленным Чай Инло, решив, будто сможет по её примеру прожить жизнь до конца, — как тут же поссорится с настоятельницей обители Цзысюй едва ли не до разрыва.
Причина ссоры была… в том, что племянница пошла в дядю.
После того как Ли Юаньгуй проводил её из дворца Юнъань обратно в обитель Цзысюй, она, не мешкая, бросилась искать Чай Инло. Отослала прислугу и, захлёбываясь, пересказала все свои опасные приключения, а под конец с особенной важностью сообщила:
— Мы всё это время ошибались! Ребёнок в чреве Хайлин-ванфэй вовсе не от наследника — это грех нынешнего государя. Хуанхоу тоже обо всём узнала, так разгневалась, что слегла и её увезли обратно во дворец Личжэн. Государь велел тебе навестить её, осмотреть и попытаться уговорить…
Она говорила и вдруг заметила, что выражение на лице даоски становится всё страннее. Сначала та слушала внимательно и сосредоточенно, но потом её тонкие губы дрогнули, ноздри едва заметно затрепетали, щёки напряглись — будто она… изо всех сил старалась не расхохотаться.
Это выражение показалось Вэй Шубинь до боли знакомым. Точь-в-точь как у самого Сына Неба в императорском шатре дворца Юнъань, когда он сверху вниз глядел на неё и Ли Юаньгуя: и смешно, и досадно, и чуть-чуть презрительно.
И тут Вэй Шубинь осенило.
— Сестра Ин, ты ведь давно знала, что ребёнок наложницы Ян — императорской крови, верно?
Пф-ф! Чай Инло наконец не выдержала, стукнула ладонью по кровати и расхохоталась во весь голос. Вэй Шубинь уставилась на неё с возмущением:
— И долго ты собиралась скрывать это от меня и потешаться?
— Не так уж долго, — отсмеявшись, терпеливо ответила настоятельница монастыря Цзысюй. — Сначала у меня были только подозрения. Четвёртую тётушку из дома вывез пятый дядя, фума Ян. Он человек старший, высокопоставленный, осторожный по натуре, и ничего не было слышно, чтобы он особенно сближался с Восточным дворцом. Если бы это было делом рук наследника, он вряд ли стал бы тайно поручать пятому дяде вывозить четвёртую тётю — у него в Восточном дворце и своих доверенных слуг хватает. А когда в той женской обители обнаружилось, что четвёртая тётушка беременна, я вернулась сюда и стала выяснять, кто прошлой осенью видел её здесь… Ты же понимаешь, от прислуги такие вещи не скроешь…
— Значит, ты ещё весной узнала, что дело не в тайцзы, — недовольно сказала Вэй Шубинь, — но мне ничего не объяснила и позволила самой строить нелепые догадки и лезть невесть куда.
Чай Инло вздохнула:
— Глупышка, а почему, по-твоему, я тебе ничего не сказала? Разве ты сама не знаешь? Ты человек прямой, у тебя что на сердце, то и на языке — всё, что услышишь, готова разнести по белу свету. Если бы ты решила, что это дело тайцзы, и проговорилась кому-нибудь — ну и ладно, наследнику всё-таки не так просто тебя убить. Но если бы ты узнала правду и при этом не сумела удержать язык за зубами, разгневав государя и хуанхоу, вот тогда…
— Да не такая уж я глупая! — вспыхнула Вэй Шубинь. — Это же страшная государственная тайна! Неужели я стала бы болтать о таком направо и налево? Стоит лишь раз оступиться, и тебя заставят навеки замолчать. Разве я посмела бы действовать необдуманно? Сестра Ин, ты что, за семилетнего ребёнка меня принимаешь?
— Ну, нет, не за ребёнка, — с улыбкой ответила Чай Инло. — Ладно. Теперь ты знаешь правду о беременности Ян-фэй. И что намерена делать дальше?
Старшая дочь цзайсяна Вэя выпалила, не задумываясь:
— Поеду в монастырь Цыхэ, прямо спрошу у Ян-ванфэй и заставлю её назвать настоящего убийцу в деле линьфэнь-сяньчжу!
Даоска застонала и схватилась рукой за лоб:
— И это, по-твоему, называется «не действовать необдуманно»?..
— Э… — Вэй Шубинь сама смутилась. — Тогда… тогда как ещё можно заставить её сказать правду?
Чай Инло покачала головой:
— Я и сама много раз думала об этом. Ничего путного в голову не приходит. Но предупреждаю тебя: ни в коем случае не ходи к ней в монастырь Цыхэ.
— Почему?
— Да насколько же ты наивна? Государь велел фума Ян устроить её с дочерью там, и ты думаешь, что они живут там одни, как бедные вдова с ребёнком, среди монахинь и служанок? Думаешь, туда не приставили людей из дома Ян и из внутреннего дворца присматривать и следить? В прошлый раз, когда мы вдвоём так опрометчиво туда ворвались, нам либо просто повезло, либо четвёртая тётя сама не захотела поднимать шум и замяла дело. Во всяком случае, до дворца это не дошло, по крайней мере, государь и хуанхоу потом ничем не показали, что что-то знают. А ты хочешь снова сунуться туда и рисковать собой? Если во дворце узнают, что ты догадалась о тайне государя, как думаешь, чем это кончится?
Вот в чём и крылась причина настоящей ссоры между Вэй Шубинь и Чай Инло. Прежние недомолвки, обиды, подначки и пререкания были всего лишь обычной дружеской перебранкой. Настоящее их расхождение заключалось в другом: насколько важным каждая из них считала дело линьфэнь-сяньчжу.
Для Вэй Шубинь выяснить истину, найти настоящего убийцу, получить обещанную императором награду и выплатить долги Ли Юаньгуя, вернув ему свободу, было сейчас — нет, не сейчас, а во всей её жизни — самым важным делом. Ради этого она готова была заплатить любую цену. У Чай Инло, очевидно, было куда больше опасений.
И винить её в этом было нельзя. Разве мало уже пришлось ей сделать, и разве мало бед обрушилось на неё и на Ли Юаньгуя из-за всего этого?
Так что, устав спорить, обе разошлись по своим комнатам, сердито поджав губы. Пробудившись после сна, Вэй Шубинь уже не пошла к Чай Инло ни советоваться, ни препираться дальше. Она не имела права принуждать другого человека рисковать ради неё. В этой жизни уже великое счастье иметь возможность поступать по велению собственного сердца и самой нести за это ответ.
Она одолжила в монастырской конюшне верховую лошадь, надела вэймао, взяла с собой служанку А-Юань, которая всегда ей прислуживала, и тайком покинула обитель, направившись в городской квартал. По памяти она поехала к женскому монастырю Цыхэ в квартале Сюсян. По пути пару раз спросила дорогу, без особого труда нашла неприметные, скромные ворота обители и попросила у привратной монахини доложить о ней Хайлин-ванфэй.
Ничуть не удивившись, услышала в ответ:
— Амитабха. В нашем монастыре такой особы нет.
Вэй Шубинь была не слишком умна, но и такой ответ предвидела. Она сунула руку за пазуху, вынула узкий свиток тонкой бумаги и протянула его монахине:
— Прошу наставницу передать это госпоже Ян. Если, прочтя, она всё равно откажется меня принять, я тотчас уйду и больше не стану докучать.
Та внимательно, испытующе посмотрела на неё, ничего не сказала, взяла свиток и ушла. Вэй Шубинь осталась ждать у ворот. Спустя недолгое время монахиня вернулась уже не одна, а с другой женщиной — чистолицей, средних лет. Вэй Шубинь немного подумала и вспомнила: именно эту монахиню она видела в комнате Ян-фэй в прошлый раз, когда они с Чай Инло приходили туда. И правда, та сложила ладони, произнесла буддийское приветствие:
— Благодетельница, прошу за мной.
И снова провела Вэй Шубинь во дворик при уединённом покое, где жили Ян-фэй с дочерью.
За эти несколько месяцев живот Ян Буяо сильно округлился и выдался вперёд — видно было, что роды уже близко. Но её нежная, сияющая красота, белизна кожи, подобной застывшему жиру, никуда не исчезли. Она сидела, свесив ноги, прислонившись к ложу из сандалового дерева с перламутровой инкрустацией, и пригласила Вэй Шубинь сесть напротив. Без всяких предисловий она указала на развернутый на письменном столике перед ложем лист тонкой бумаги и спросила:
— Осмелюсь спросить, сяонянцзы, откуда у вас этот текст? И зачем вы принесли его мне?
Почерк на бумаге был почерком самой Вэй Шубинь. Но содержание слово в слово совпадало с тем тайным письмом в шёлковом мешочке, которое Ян Буяо писала хуанди. Вэй Шубинь просто переписала его с оригинала — и теперь уже почти могла наизусть повторить эти строки.
На лице великой красавицы Ян-фэй сохранялось спокойствие, к которому примешивалось разве что лёгкое любопытство. Если бы Вэй Шубинь собственными ушами не подслушала признание государя, она, пожалуй, могла бы и усомниться: а не ошиблась ли? Неужели это «любовное письмо» вообще не имеет к Ян-фэй никакого отношения? Одного этого умения лгать и притворяться с невозмутимым видом было достаточно, чтобы отбросить такую наивную, ничего не знающую о жизни девицу, как Вэй Шубинь, на десять тысяч ли позади. Неудивительно, что, будучи вдовой с ребёнком, Ян-ванфэй сумела окрутить самого государя…
Вэй Шубинь собственными глазами видела, в каком запустении пребывал монастырь Ганье до того, как его уничтожил пожар, и искренне сочувствовала вдовам и сиротам покойных братьев императора . Даже узнав, что Ян-фэй утратила честь и забеременела, она всё равно считала, что это произошло по принуждению со стороны наследника Ли Чэнцяня — ну, хорошо, его отца, — и не испытывала к ней ни особого презрения, ни отвращения. Но теперь, увидев, как Ян Буяо без тени смущения лжёт ей в лицо, она впервые почувствовала неприязнь и холодно ответила:
— Я получила это в императорском шатре дворца Юнъань и собственными ушами слышала повеление государя. У меня есть вопросы к Ян-фэй.
«А ведь я не солгала ни единым словом», — молча похвалила себя Вэй Шубинь. — «Куда честнее тебя».
Ян Буяо чуть заметно вздрогнула, ещё раз внимательно оглядела Вэй Шубинь и вдруг прелестно улыбнулась:
— Не следует ли поздравить фужэнь и Вэй-шичжуна? Впрочем, ничего удивительного. Юная дева нежна, словно цветок, и к тому же родом из знатной семьи — разумеется, при первом же отборе вы вошли во дворец с блеском и почётом, не то что… ах. Не знаю только, какое именно повеление изволил передать через вас государь?
