Вдоль горных хребтов и лощин, то исчезая, то появляясь вновь, петляла река. У подножия склона она совершала крутой изгиб, на самом краю которого мрачно возвышались остовы стен, возведенных из утрамбованного лесса; в этих руинах еще можно было угадать очертания прямоугольного укрепления.
Ли Юаньгуй в сопровождении Ян Синьчжи и двух слуг выехал из Циньчжоу. Проскакав на конях большую часть дня, они постепенно приближались к древнему городу Чэнцзи. Теперь Ли Юаньгуй понимал, почему решили разместить пленников в этом заброшенном городе — в седьмом месяце на Луншане осенние ветры уже становились резкими. Днем было еще терпимо, но ночью без толстых стен, защищающих от ветра, полагаясь лишь на пологи шатров для защиты от холода, старикам, женщинам и детям пришлось бы крайне тяжело.
В самом Циньчжоу места было мало, к тому же город служил узловым пунктом для военных нужд. Пленников, доставленных из столицы Туюйхуня, насчитывалось более сотни, и их не желали распределять по разным местам. После долгих обсуждений и споров командир конвоя вывел пленников из города и привел их сюда, «дабы избавить от беспокойства со стороны снующих туда-сюда служивых людей».
Этот командир конвоя был Ли Юаньгую старым знакомым. Едва прознав в Циньчжоу его имя и должность, Ли Юаньгуй почувствовал, как по коже пробежал холодок: дело принимало скверный оборот.
Бывший великий генерал Ютуньвэй, командовавший семью лагерями Бэйя, несшими стражу в запретных покоях, Го-гогун Чжан Шигуй из-за частых смут во внутренних покоях в начале года и небрежного несения дворцовой караульной службы был признан виновным и разжалован. Его отправили на фронт искупать вину заслугами, и ныне он занимал лишь должность Сихайдао синцзюнь фу цзунгуаня1, получив приказ конвоировать пленников из царствующего рода Туюйхунь в столицу. Можно сказать, что Чжан Шигуй лишился чинов и был сослан в армию во многом благодаря стараниям такого луаньчэнь цзейцзы2, как Ли Юаньгуй. Врагам не разойтись на узкой дороге.
И можно было ожидать, что при встрече глаза у Чжан Шигуя нальются кровью от ярости.
Чжан Шигуй также расположился в древнем городе Чэнцзи, примкнув к внешней стороне лёссовой стены. Окруженная знаменами и походными ширмами площадка служила местом для совещаний под открытым небом и выглядела весьма непритязательно. Когда Ли Юаньгуй со своими людьми приблизился к ограждению из ширм, стража преградила им путь, спрашивая об имени и цели визита. Ян Синьчжи как раз доставал юйфу и муци для доклада, когда Ли Юаньгуй внезапно услышал за ширмами чьи-то голоса и взмахом руки велел своим людям повременить.
Находящийся внутри человек жалобно причитал и умолял о милости. Судя по тону, это был местный военный советник из Циньчжоу, ведавший распределением продовольствия со складов. Он то и дело повторял: «Цзунгуань, будьте милосердны», твердя, что закрома и впрямь опустели. В этом году на службу призвали слишком много мужчин, поэтому еще с весенней пахоты крестьянские дела пошли из рук вон плохо, возделанные поля стояли заброшенными, а теперь, к осенней жатве, рабочих рук по-прежнему катастрофически не хватало, и урожай было некому собирать. Все держалось лишь на запасах зерна, накопленных за прошлые годы: ими едва удавалось поддерживать жителей целой области и снабжать проходящие войска, чтобы хоть как-то избежать голодной смерти. А теперь фу цзунгуань Чжан требует провизии для временного содержания такой огромной толпы пленников и скота… он бы и рад помочь, да хоть сквозь землю провались, а лишнего зернышка проса не выскрести…
— Меня это не касается! — гремел Чжан Шигуй. — Я исполняю приказ главнокомандующего Ли, он велел мне дожидаться в твоем Циньчжоу, пока пленники отдыхают, — я и жду! Когда прибудет та партия податных лошадей, тогда и двинемся в путь вместе! Я не смею нарушить приказ, а если твой Циньчжоу не обеспечит армию и не даст еды, и пленники перемрут с голоду — сам будешь держать ответ перед главнокомандующим и Тяньцзы!
Оказалось, люди Чжан Шигуя задержались в древнем городе Чэнцзи, ожидая партию лошадей, на которую нацелился Кан Суми; когда те прибудут, их планировали объединить в один конвой для отправки в столицу. Это должно было сэкономить немало людей для охраны — очевидно, Ли Цзин замыслил именно это. Сейчас и вправду повсюду не хватало крепких рабочих рук…
— Великий генерал, успокойтесь, я уже разузнал: те податные лошади прибудут со дня на день, долго ждать не придется, и генерал скоро сможет отправить пленников. Вот только когда кони придут, целую гору фуража для них тоже придется поставлять моей области… ох, до чего же горько вашему ничтожному слуге… Неизвестно только, сколько еще продлится эта война? Когда же мужчины нашей области, призванные в гвардию, смогут вернуться домой пахать землю? Если к будущей весне некому будет заниматься крестьянским трудом, нас ждет великий голод…
Ли Юаньгуй слушал, как эти двое за ширмами по кругу перепираются об одном и том же, и не стал больше терять времени, велев страже доложить о себе. Находящиеся внутри, услышав, что здесь проездом находится циньван, исполняющий священное поручение, мгновенно замолкли. Чжан Шигуй оправил одежду и вышел встречать гостя с поклоном.
За несколько месяцев, что они не виделись, генерал почернел лицом и похудел, изнуренный ветрами и песками пограничья. Ли Юаньгуй, чувствуя неловкость, произнес положенные слова извинения, и хотя Чжан Шигуй на словах выказывал смирение, во взгляде его сквозила холодность — очевидно, он все еще таил обиду. Советник поспешил откланяться, и Чжан с Ли остались вдвоем для разговора.
Внутри ширм убранство также было скудным: несколько хучуанов вокруг деревянного стола, заваленного свитками документов. Ли Юаньгуя пригласили сесть на почетный хучуан во главе стола. После обмена любезностями он изложил цель своего визита: он хотел выбрать среди знатных пленников Туюйхуня одного-двух человек, готовых сотрудничать с Великой Тан, наставить их и тайно отправить в Чанъань.
Он всё еще вынашивал планы относительно лже-вана. По его мнению, самой большой трудностью, с которой столкнется Чжоу Шиэр после отправки на исконные земли Туюйхуня, будет то, что вожди племен и пастухи не поверят ему и не признают в нем законного сына Мужун Шуня. Пока там стоят войска Тан, всё будет в порядке, но едва Ли Цзин и остальные выведут армию, Мужун Шуню и его сыну придется править самим, и их положение станет крайне шатким. Лучше было воспользоваться тем, что сейчас в руках находилась группа знатных пленников, выбрать из них одного-двух покладистых и отправить их в Чанъань помогать в обучении Чжоу Шиэра. Нужно было сделать так, чтобы лже-ван ничем не отличался от настоящего, а затем, когда он вернется за пределы заставы в Фуси, эти люди во главе своих соплеменников помогли бы отцу и сыну удержаться на престоле кагана.
Проблема заключалась в том, что он не хотел раскрывать Чжан Шигую правду о создании лже-вана, а лишь туманно упомянул, что выполняет секретное задание по указу Тяньцзы. Но великий генерал, уже успевший натерпеться от него бед, был полон подозрений и отказал решительно и бесповоротно, не оставив места для уговоров:
— У-ван, не взыщите. Я получил личный приказ от главнокомандующнго Ли, а военный приказ незыблем, как гора: я обязан доставить всех пленников в столицу до единого. По пути никто не должен ни сбежать, ни умереть от болезни, иначе меня ждет кара по законам военного времени. Если у У-вана есть какие-то планы, дождитесь, когда эти люди будут переданы в столице, и тогда распоряжайтесь ими как угодно. Сейчас же Чжан не смеет впустить У-вана внутрь и не может позволить пленникам вести с кем-либо частные беседы.
Настало время расплаты за то, что впутывал в свои дела ни в чем не повинных людей… Ли Юаньгуй горько вздохнул про себя и еще некоторое время пытался убеждать его, но Чжан Шигуй, хоть и соблюдал внешние приличия, стоял на своем. Он пошел еще дальше в своих жалобах:
— Людей для охраны слишком мало. Несколько дней назад из столицы прибыл указ с именами нескольких пленников, которых велено немедленно доставить в Чанъань — Шэншан желает допросить их лично. Пришлось выделить десять человек, чтобы конвоировать их в пути. Теперь со мной осталось меньше шестидесяти человек, а стеречь приходится более сотни пленных — ну куда это годится? А У-ван хочет отправить еще двоих? Где же Чжан возьмет лишних людей?
«Я бы и сам мог конвоировать двоих в Чанъань, да боюсь, едва войду в городские ворота, как мне тут же отрубят голову за “самовольное бегство вопреки указу”…» — Ли Юаньгуй подавил гнев и после долгого спора с Чжан Шигуем наконец предложил:
— Тогда мне хотя бы позволено будет подняться на стену и взглянуть на этих пленников? Я направляюсь в Гаочан и в пути вполне могу встретить разрозненные племена Туюйхуня, мне нужно хотя бы знать, как эти люди выглядят.
Чжан Шигуй на мгновение задумался и наконец кивнул:
— Что ж, хорошо. Сегодня я засиделся так, что поясница разболелась, прогуляюсь с У-ваном на стену.
Неизвестно, в какие времена были возведены ворота этого древнего города, но они давно обвалились больше чем наполовину. На правом лёссовом устое еще можно было различить остатки арки и фундамент — это была самая высокая точка всего города. Ли Юаньгуй и Чжан Шигуй, цепляясь руками и ногами, взобрались по узкой тропе на вершину холма. Взглянув за полуразрушенную стену, они увидели пеструю россыпь шатров.
Эти пленники из Туюйхуня были сплошь аристократами, при них находились личные слуги. У многих сохранились отрезы парчи, плотные ткани и прочие пожитки; пристроившись к обломкам древних стен, они разбили несколько десятков палаток. Внутри города сновали люди: кто-то перетаскивал вещи, кто-то нес воду или еду. Чжан Шигуй указал на самый большой шатер у стены и сказал Ли Юаньгую:
— Там живет законная супруга Мужун Фуюня, ванхоу. Она родом из Туфани, при ней трое детей. Мужун Фуюнь, преследуемый нашими войсками, в жалком смятении бросил жену и детей. С ним лишь два десятка личных стражей, с которыми он налегке бежал в Дашаци. Яоши-гун приказал Циби Хэли и братьям Сюэ броситься в погоню, но настигли ли они его — доселе неведомо.
— И какова боевая мощь войска Туюйхуня? — спросил Ли Юаньгуй.
Чжан Шигуй лишь покачал головой с усмешкой:
— Куда им до нашей армии. Эти фаньи полагаются лишь на географические преимущества! Наши войска дорог не знают, к климату не привыкли: стоит подняться на высокогорье, как начинаются повальные болезни. Еще до начала боя мучений — десять тысяч видов, но когда дело доходит до настоящего сражения, те фаньжэнь не могут выдержать и одного удара! Они воюют без всякого порядка, полагаясь лишь на слепую отвагу и конный натиск; не строятся, не взаимодействуют. Стоит скосить стрелами несколько рядов в авангарде, как в тылу начинается паника, бьют коней и бросаются наутек — разве может быть от такого прок? Поэтому там, на Цинхай-дао, наши воины и полководцы не боятся вступать в бой, боятся лишь изматывающего преследования их главных сил по кругу. В том проклятом месте, эх…
- Сихайдао (西海道, Xīhǎi-dào) — «Походный путь Западного моря». Это военно-административное направление. В те времена так называли экспедиционные корпуса, направляемые в сторону Кукунора (современный Цинхай) для борьбы с кочевниками или Тибетом.
Синцзюнь (行军, xíngjūn) — буквально «походная армия». Это приставка к должности, означающая, что человек находится в действующей армии во время военного похода.
Фу цзунгуань (副总管, fù zǒngguǎn) — «заместитель главнокомандующего» или «вице-губернатор» (в военном смысле). ↩︎ - Луаньчэнь цзэйцзы (乱臣贼子, luànchén zéizǐ) — это идиома (чэнъюй), которая дословно переводится как «мятежные чиновники и разбойные сыновья».
Луаньчэнь (乱臣) — чиновники, которые предают своего государя, сеют хаос в правительстве или замышляют переворот.
Цзэйцзы (贼子) — дети, которые идут против воли родителей (нарушают сыновнюю почтительность), или просто подлые, беспринципные люди, «выродки». ↩︎
