Мину по-прежнему стоял на коленях, не поднимаясь, и в этот момент он передвинулся, сменив направление, вновь отвесил земной поклон и принялся беспрестанно называть Ян Синьчжи «ванцзы, мой господин», преисполненный безграничной радости. Высокий и крепкий гвардеец, напротив, пребывал в смятении и страхе, он сжался и отстранился, не желая принимать почести, и, опустив голову, спросил мать:
— Матушка? Что происходит? Я… кто я?
— Твое фаньское детское имя — Нохэбо, ты родился в феврале первого года эры Удэ в запретном лагере временного дворца династии Суй в Цзянду. Твой отец — тайцзы Туюхунь Мужун Шунь, а мать — дочь Гуань-вана Ян Сюня из императорского рода былой Суй, получившая титул гунчжу Дэхуа и выданная в двенадцатом году эры Дае за иноземного правителя ради заключения мира.
Раздался чистый и уверенный мужской голос, и толпа зевак попятилась, выражая почтение. Хуанди Великой Тан в простых пеньковых одеждах, заложив руки за спину, подошел ближе. Ян Синьчжи с матерью и Вэй Шубинь также склонились на коленях, слушая его:
— Твой отец Мужун Шунь тоже был рожден ханьской гунчжу, пришедшей в эти земли ради союза; с детских лет он жил в Срединных землях и стремился к нашей культуре. После возвращения в Чанъань в первый год эры Удэ он почтительно служил Тайшан-хуану и хранил верность Великой Тан. Тайшан-хуан хвалил его, а позже, вняв просьбе его отца Фуюня, отослал обратно в государство Туюхунь. Фуюнь же к старости впал в маразм, слушал коварных сановников и, отстранив старшего сына, возвысил младшего. В последние годы он не раз нарушал границы и вторгался в наши пределы, за что в итоге сам накликал беду, встретив смерть в песках. Твой отец хранил свою чистоту; никогда не враждовал с нашей Великой Тан; ныне он занял престол кэханя и восседает в Фуси, оставив пустующими места ванхоу и тайцзы в ожидании вас, матери и сына.
Пока хуанди говорил, стоящая на коленях Вэй Шубинь скосила глаза — она не видела лица Ян Синьчжи, лишь заметила его десять грубых пальцев, подобных колотушкам, что то сжимались, то разжимались на желтой земле.
— Помоги своей матери подняться, Нохэбо, — Тяньцзы вздохнул. — Все произошло слишком внезапно, не удивительно, что ты растерян.
Ян Синьчжи помог матери, гунчжу Дэхуа, встать. На его круглом лице по-прежнему читалось недоверие, он посмотрел на мать и пробормотал:
— Матушка, я пра… правда…
— Во время мятежа твой отец в одиночку бежал в Чанъань. Я же взяла тебя, которому не исполнилось и месяца, и прошла через неисчислимые трудности и лишения, но когда вернулась домой, он уже снова ушел — вернулся в столицу Туюхунь, чтобы стать тайцзы, — гунчжу Дэхуа, опустив веки, тихим голосом говорила сыну. — В те смутные времена я не хотела ехать в фаньго и тем более не хотела пускать туда тебя… Поэтому я оставила тебя на воспитание в родном доме, а сама обрила голову и стала буддийской монахиней, ведя уединенную жизнь в надежде, что так мы, мать и сын, по крайней мере, сможем спастись в столице…
«Нет, ты не просто оставила сына “на воспитание в родном доме”», — подумала Вэй Шубинь. Ты возненавидела Мужун Шуня за его холодность и вероломство, а еще до смерти боялась, что он явится потребовать твоего сына, поэтому умолила своего единоутробного брата Ян Шидао подменить тобой и твоим ребенком его покойную законную супругу из рода Ма и их сына. Сменив дядю на отца, ты выдала внука правителя Туюхунь за сына фума от прежней покойной жены, и он восемнадцать лет жил, скрывая свое имя.
За те два дня, что Ян Гуаньнян провела с ней во дворце Личжэн, она частями поведала Вэй Шубинь о событиях прошлого. Вэй Шубинь знала, что матерью Ян Шидао была любимая наложница Гуань-вана Ян Сюня, наделенная необычайной красотой; она родила двух сыновей и дочь — это были отец Хайлин-ванфэй Ян Буяо, сама Ян Гуаньнян и Ян Шидао. У Ян Сюня было много детей, и эти трое братьев и сестра из-за низкого происхождения матери терпели холодное отношение, с малых лет поддерживая друг друга, и чувства их были глубоки. Позже старший брат рано скончался, оставив сироту Буяо, которую взял на воспитание Ян Шидао. Гуаньнян была выбрана гунчжу для союза хэцинь; после смуты она вместе с сыном и другими обитателями внутреннего дворца была угнана на север, а затем в Шаньдуне попала в руки Ван Шичуна, чьи войска обороняли Лоян.
Именно в Лояне она случайно встретила законную жену Ян Шидао из рода Ма и их сына. После двух-трех лет нечеловеческих страданий в осажденном городе супруга Ма и ее ребенок погибли, но Ян Гуаньнян с сыном сумели выжить. В четвертый год эры Удэ Цинь-ван Великой Тан взял Лоян; тогда Гуаньнян привезла сына в Чанъань и, пав на колени, взмолилась перед братом и его женой, прося позволить ей принять имя покойной Ма, а Нохэбо признать сыном Ян Шидао.
Ян Шидао к тому времени уже женился на чжан-гунчжу Гуйян и стал фума Великой Тан. Услышав о смерти первой жены и старшего сына, он был охвачен горем и стыдом, а видя, сколько терзаний перенесла его родная сестра, чудом оставшаяся в живых, он согласился. Хотя он знал, что Нохэбо — внук правителя Туюхунь и его статус особенный, он полагал, что раз его отец Мужун Шунь уже вернулся в свою страну, будучи молодым и знатным, то через несколько лет он непременно снова женится и заведет детей, и не станет заботиться о жене и сыне, брошенных на Центральной равнине, так что это дело не должно иметь последствий.
В то время чжан-гунчжу Гуйян и красавец Ян Шидао были новобрачными, их чувства были в самом расцвете. Хотя она не хотела внезапно получить пасынка, она не смогла устоять перед настойчивыми мольбами мужа и вместе с ним совершила это преступление обмана государя. Так Ян Гуаньнян ушла в Цыхэ, обрив голову, а Нохэбо под именем Ян Синьчжи поселился в доме гунчжу Гуйян. Тогда ему было всего четыре года, и он, разумеется, ничего не помнил, а его «отец» и родная мать не собирались открывать ему правду, надеясь, что он сможет мирно прожить всю жизнь как отпрыск семьи Ян.
За эти десять с лишним лет самым серьезным испытанием для тайны стало возвращение в Чанъань Сяо-хуанхоу бывшей династии Суй с внуком в четвертый год эры Чжэнгуань, после того как Тан разгромила Сели-кэханя. Сяо-хуанхоу давно помышляла об уходе из мира и на досуге часто посещала монастыри для лифо, а Цыхэ издревле считался храмом рода Ян, так что она не могла обойти его стороной. При первом же посещении она узнала гунчжу Дэхуа Ян Гуаньнян.
К счастью, сама Сяо-хуанхоу после гибели своего государства тоже скиталась и претерпела немало унижений и боли, а потому посочувствовала их общей судьбе. После долгой беседы с Гуаньнян они обе зашлись в рыданиях, и Сяо-хуанхоу поклялась никогда не раскрывать посторонним тайну происхождения матери и сына. Она действительно изо всех сил старалась сдержать клятву — даже когда Чай Инло угрожала браком ее единственного внука, она не выдала истины, пытаясь отделаться от Чай Инло и Вэй Шубинь туманными словами о том, что Гуаньнян «более нет в мире пыли».
Однако она не посмела и не смогла бы так же туманно увиливать от ответов перед хуанхоу Чжансунь.
Тяньцзы однажды принял Чжоу Шиэра, того фальшивого внука правителя Туюхунь, которого нашел и взрастил Ли Юаньгуй, но остался недоволен. Вернувшись в Личжэн, он рассказал об этом хуанхоу Чжансунь. Хуанхоу почувствовала неладное и, несмотря на болезнь, призвала Сяо-хуанхоу во дворец. После долгих расспросов и уловок Сяо-хуанхоу наконец не выдержала и призналась: «Гунчжу Дэхуа все еще жива, она монахиня в буддийском монастыре Цыхэ».
Тогда хуанхоу призвала Ян Гуаньнян во дворец и убедила ее поставить на первое место государственные интересы: вернуться вместе с сыном к Мужун Шуню, помогать в правлении и наследовании престола. Она говорила, что в будущем ее сын станет кэханем великого северо-западного государства, властелином целого края, и это принесет ему небывалую славу. От этих слов у Гуаньнян пять внутренних органов охватил огонь1, она страдала так, что не хотелось жить, и, вернувшись в Цыхэ, даже хотела принять яд, думая, что если ее не станет, никто не сможет доказать происхождение Ян Синьчжи, и он сможет остаться в Срединных землях, не уезжая за заставу.
— Ныне ситуация внутри Туюхунь стабилизировалась, Мужун Шунь взошел на престол. Снаружи ему помогает небесное воинство нашей Великой Тан, внутри есть налоги от торговли на торговых путях — все готово, во всем царит мир и покой. Ваше возвращение на родину — это готовые, неисчерпаемые слава, почет и богатство, — хуанди улыбнулся. — Нохэбо, у твоей матери слабое здоровье, отведи ее в гостевой дом Хунлу-сы на несколько дней. Я отправлю туда дворцового лекаря, чтобы он подлечил твою мать, а ведомства подготовят дары. Когда погребение Тайшан-хуана завершится, вы сможете отправиться в путь, в Фуси.
Вэй Шубинь снова повернула голову к свите ванов позади хуанди и на этот раз без труда отыскала Ли Юаньгуя. Этот худощавый юноша тоже выглядел потрясенным, его лицо было бледным, а тонкие губы плотно сжаты.
Ему было поручено искать внука правителя Туюхунь, и он потратил на это больше полугода, а человек, которого он искал, все это время был рядом с ним.
Остальные циньваны по большей части перешептывались и негромко обсуждали случившееся. И не только они — Вэй Шубинь заметила, что многочисленные фаньские послы тоже обменивались удивленными возгласами и жестикулировали. Она внезапно поняла, почему Тяньцзы и хуанхоу устроили все именно так: чтобы специальный посланник Мужун Шуня по имени Мину опознал мать и сына в такой обстановке… Это заставит другие государства поверить в случившееся гораздо охотнее, чем внезапный императорский указ о том, что нашлись первая жена и законный сын нового кэханя Туюхунь.
Вот только… ей казалось, что в выражениях лиц этих послов и вождей по-прежнему больше изумления и сомнения. Подобная сцена прилюдно привлекла достаточно внимания, но вряд ли она заставит этих вождей и посланников сразу поверить, что юноша из Великой Тан — это единственный сын нового правителя Туюхунь, разлученный с отцом на восемнадцать лет.
— Довольно, — хуанди повернулся и направился к катафалку, на котором покоилось тело его покойного отца. — Сначала завершим церемонию. Возлияние вина!
В обряде выноса гроба оставался последний этап: чиновники подносят вино, Тяньцзы испивает, разбивает чашу, совершает коленопреклоненное подношение, провозглашают волю императора, и процессия трогается в путь, направляясь к Сяньлин.
С самого раннего утра и до этого часа стоял шум; все участники церемонии изнывали от жажды и усталости под палящим солнцем, а их горла болели от надрывного церемониального плача. Стоило им услышать, что церемония близится к завершению, как они тотчас заняли свои места. Грянула военная музыка гучуй, заиграли музыканты Тайчансы, и вереница подданных, неся подношения с яствами, вином и ритуальную утварь, выходила чередой, подобно нанизанным рыбам, из ворот Шуньтянь.
Под явно охрипший голос управляющего церемонией, провозгласившего: «Процессия вот-вот тронется, хуанди дважды кланяется и совершает подношение», Тяньцзы подобрал полы халата, прошел вперед и опустился на колени в поклоне. Двое евнухов вышли из строя: один держал поднос, другой из золотого кувшина наполнил вином чашу. Сначала одну чашу поднесли ответственному евнуху для пробы, а спустя мгновение наполнили другую винную чашу и обеими руками почтительно подали императору.
Хуанди принял чашу и слегка приподнял руки, намереваясь согласно ритуалу сделать глоток. В этот миг из рядов ванов раздался крик:
— Бися, остановитесь!
Худощавая тень метнулась вперед; человек схватил того евнуха, что разливал вино, и сбил с его головы шапку. Как только головной убор, полностью закрывавший щеки и нижнюю часть лица, слетел, открылось смуглое лицо юноши, которое узнала даже Вэй Шубинь.
Это был Сансай, сын Туюхунь Тяньчжу-вана.
Хуанди тоже швырнул винную чашу на землю; на желтой пыли тотчас выступила странная пена — с первого взгляда было ясно, что вино отравлено.
- Пять внутренних органов охватил огонь (五內俱焚, wǔ nèi jù fén) — крайняя степень душевной муки или тревоги. ↩︎
