Игра в мацю появилась на Центральной равнине давно, но раньше она по большей части была лишь забавой для отпрысков знатных домов, которые верхом, били клюшками по мячу ради собственного удовольствия; о каких-либо строгих правилах определения победителя тогда слышно не было.
В начале эры Чжэнгуань, после того как императорский двор разгромил Сели-кэханя, множество сдавшихся туцзюэ поступили на службу в гвардию, а торговые пути через пустыню постепенно открылись, и в Чанъань стало прибывать всё больше иноземных купцов и выходцев из западных стран. Поначалу молодые гвардейцы-туцзюэ просто искали место для игры в мацю ради развлечения, привнеся с собой те самые правила, что были в ходу за Великой стеной: по обеим сторонам земляной площадки вкапывались столбы ворот, и попадание мячом в створ считалось «получением одной фишки». Побеждал либо тот, кто первым заполучил фишку, либо тот, у кого их оказывалось больше — условия победы можно было менять по ситуации.
С появлением четких правил и возможности соревноваться игра стала куда увлекательнее. В течение нескольких лет эта забава покорила Чанъань. Молодые ланцзюни из благородных семей — тайцзы, ваны, фума и воины императорской гвардии — наперебой увлекались тем, что, летя во весь опор, вращали клюшками луну и гнали звезды1. Братья Ли Юаньгуя не были исключением. Однако… Ян Синьчжи стал исключением.
Причина была проста: он был слишком могуч и тяжел, и для него не находилось коня, который обладал бы одновременно достаточной грузоподъемностью и гибкостью в маневрах.
То, что воины туньвэй сопровождали циньванов и знатных родственников в игре в мацю, было делом обычным. Ян Синьчжи и сам страстно любил веселье, и поначалу вместе с сослуживцами и товарищами ходил на поле тренироваться. Однако весом он превосходил Ли Юаньгуя раза в два, а то и в три. Даже для обычных поездок ему приходилось выбирать самых крепких и рослых скакунов, а менять лошадей ему доводилось куда чаще, чем спутникам. На поле же требовались кони чуткие и стремительные, способные мгновенно сорваться с места и так же быстро остановиться, послушные малейшему движению повода. Для игры подходили лишь поджарые и длинноногие скакуны — ну куда им было выдержать натиск Ян-жоута?
Он потренировался раз или два, но, когда вновь пришел в конюшни выбирать скакуна, согласно ходившим в цзиньцзюнь шуткам, при виде его грузной фигуры все кони гурьбой падали на землю, прикидываясь мертвыми, дергали ногами и пускали пену. Конюхи покатывались со смеху, да и самому Ян Синьчжи было не до веселья, так что в итоге он бросил это занятие.
Сопровождая Ли Юаньгуя и его братьев, он лишь выкрикивал слова поддержки с края поля. Но когда руки нестерпимо зудели, он вместе с несколькими воинами, не сильными в верховой езде, устраивал «пешую схватку» — то есть не садился на коня, а бегал по земле на своих двоих, размахивая клюшкой. Это тоже приносило своего рода удовольствие. Ростом он был высок, ноги имел длинные, шаг — широкий, а благодаря мощному телосложению не боялся толчков и тесноты, поэтому в пешей игре имел изрядное преимущество и даже поднаторел в мастерстве.
Однако бывший тайцзы Туюйхунь Цзунь-ван настоял на решающем поединке в мацю именно против Ян Синьчжи, и он наверняка не согласится на пешую игру.
Мацю проникла в Туюйхунь и расцвела там, скорее всего, раньше, чем в Срединных землях, так что Цзунь-ван, несомненно, был мастером этой игры и обладал богатым опытом. Едва взглянув на фигуру Ян Синьчжи, он тотчас смекнул, в чем тут загвоздка, и, уцепившись за упущение в словах Тяньцзы «сражайся как угодно», прямо предложил решить исход дела в игре. Это была его последняя отчаянная попытка перед смертью; когда слова были сказаны, даже хуанди на миг опешил.
Цзунь-ван был всего лишь смертником, и Тяньцзы, разумеется, мог запросто отказать ему в этом безрассудном требовании без всяких последствий. Разве что… это слегка бы пошатнуло его величественный вид.
Хуанди повернул голову и взглянул на Ян Синьчжи — новоявленного тайцзы Туюйхунь, чья личность только что раскрылась, и с улыбкой спросил:
— Нохэбо, твой младший дядя вызывает тебя на бой. Решающий поединок в мацю один на один — что скажешь? Осмелишься принять вызов?
Ян Синьчжи с самого начала нынешнего дня так и не пришел в себя. На его полном лице всё еще застыло выражение растерянности и оцепенения. Он простоял на месте, соображая, добрую половину минуты, и только затем вместе с матерью опустился на колени, отвечая на вопрос Тяньцзы:
— Ваш слуга… ваш слуга… повинуется императорскому указу.
Толпа столпившихся вокруг иноземных гостей и послов загудела, обсуждая происходящее; казалось, они были разочарованы поведением нового тайцзы. Тем, кто смотрит на веселье со стороны, всегда мало суматохи… Шэнцзя тоже обвел взглядом присутствующих и вздохнул:
— Хорошо. Тогда начинайте. И не говорите потом, что моя Великая Тан пользуется силой, чтобы притеснять людей. Сделаем так. Уцзи!
Он поманил рукой стоявшего в стороне сыкуна Ци-гогуна Чансунь Уцзи, и тучный гоцзю поспешно подошел, чтобы выслушать приказ. Перед лицом толпы император с самым серьезным видом повелел:
— Ступай в конюшни Хуалю, приведи двух добрых коней. Пусть они будут примерно одинаковы по стати и норову, но заметно различаются по масти — для игры дяди и племянника. Когда приведешь, пусть этот мальчишка Цзунь-ван выбирает первым.
Голос его звучал ровно и обыденно, ничто не выдавало странности, однако с того места, где Ли Юаньгуй стоял в свите, ему показалось, что веки брата едва заметно дрогнули — он подавал знак своему фума.
Подавал знак, чтобы тот что-то сделал? Ли Юаньгуй не смог сразу разгадать этот намек, но Чансунь Уцзи, казалось, всё понял без слов. Почтительно поклонившись, он развернулся и направился на юг.
Те конюшни Хуалю находились на юго-западе Хуанчэна. Гоцзю Чансунь во главе своих людей вошел в Хуанчэн с улицы Шуньтянь, и ему требовалось время, чтобы добраться туда, а затем еще время, чтобы отобрать коней и привести их. Воспользовавшись этой паузой, распорядитель церемоний испросил дозволения сначала завершить обряд выноса гроба.
Слуги привели площадку в порядок, каждый вернулся на свое место, и вновь зазвучала ритуальная музыка. Цзунь-вана же, связанного, оттащили в сторону под надзор многочисленных гвардейцев, чтобы он не мешал проведению торжественного обряда. Он всё еще не смирился и выкрикнул в сторону Тяньцзы целую тираду на языке иноземцев. Вызванный толмач из Хунлу-сы, выслушав его, перевел:
— Этот разбойник спрашивает: если он выиграет в мацю у ланцзюня Яна, какую выгоду он получит? Сохранят ли ему жизнь и позволят ли вернуться в свои земли?
— О чем это он грезит наяву? — император взмахнул рукавом и вернулся в строй, бросив лишь одну фразу: — Если он победит, то сможет умереть с чуть большим достоинством и честью.
Что ж… Ли Юаньгуй тоже вернулся в ряды братьев, совершая поклоны и стеная вслед за распорядителем. После этой заминки все присутствующие, включая Тяньцзы, относились к обряду выноса гроба без должного усердия. Церемонию завершили кое-как, лишь для видимости: мысли всех были заняты предстоящим поединком в мацю между дядей и племянником из рода Мужун.
Траурная колесница с гробом Тайшан-хуана и сопровождающий ее кортеж тронулись в путь. Едва хвост огромной процессии скрылся из виду на Тяньцзе, как Чансунь Уцзи в сопровождении двух евнухов вывел двух коней — белого и рыжего — из-за угла ограды, появившись перед глазами ждущей за воротами Шуньтянь толпы.
Кони и впрямь оказались схожи по стати, оба были мощнее тех, что обычно используются для мацю — гоцзю Чансунь всё же учел комплекцию Ян Синьчжи. Однако это мало чем могло помочь, как со вздохом подумал Ли Юаньгуй. В игре один на один ключ к победе кроется в ритме управления конем и меткости ударов клюшкой в седле. В обоих этих искусствах Ян Синьчжи был слишком неопытен и рисковал потерпеть сокрушительное поражение.
Люди столпились вокруг, наблюдая за тем, как Цзунь-ван выбирает коня. Юноша из Туюйхунь сидел на земле, связанный, с подсохшими кровавыми следами на лице. Он вскинул голову и в течение долгого времени внимательно изучал обоих скакунов, после чего указал подбородком на буланого коня в коричневых яблоках на белом фоне:
— Этого.
Значит, другой скакун, гнедой, достался Ян Синьчжи. Это даже кстати, подумал Ли Юаньгуй, кочевники из Туюйхунь и других северо-западных земель по большей части почитают белый цвет, в войсках же нашей Великой Тан в чести красный и черный. По крови Ян Синьчжи, возможно, и был прямым потомком правящего рода Туюйхунь, но он наполовину был ханьцем, а уж по привычкам, манерам и складу души и вовсе был плоть от плоти ланцзюнем из старинного гуаньлунского рода… Эх.
Неужели Тяньцзы и гоцзю Чансунь заранее это просчитали? Зная, что Цзунь-ван по привычке выберет белого коня, они заранее что-то подстроили?
Впрочем, это было не гарантировано: Цзунь-ван и сам знал о различиях в обычаях двух государств. Разве не мог он разгадать их замысел и в последний миг передумать, выбрав рыжего коня? Тут нельзя было сказать наверняка.
- Вращать клюшкой луну и гнать звезды (挥月逐星, huī yuè zhú xīng) — образное описание игры в мацю, где изогнутая клюшка сравнивается с полумесяцем, а мяч — со стремительно летящей звездой. ↩︎
