Когда солнце стало клониться к западу, Ли Юаньгуй выехал вперед. За ним следовали Ян Синьчжи и Чай Инло, переодевшаяся в удобное мужское платье, а также целый отряд всадников из поместья Чай. Вся эта внушительная кавалькада направилась к резиденции чжан-гунчжу Гуйян в квартале Чансин.
Ян Синьчжи и Чай Инло не горели желанием сопровождать его в этой поездке и всю дорогу вполголоса ворчали, но Ли Юаньгуй пропускал их жалобы мимо ушей. Он потащил племянницу с собой в резиденцию Пятой гунчжу по необходимости — как ни раздумывал, лучшего способа не нашел.
Вэй Шубинь сказала ему, что Хайлин-ванфэй из рода Ян тайно увез пятый фума Ян Шидао, и Ли Юаньгуй твердо решил расспросить его лично. Однако всё дело касалось дворцовых тайн и было крайне запутанным, поэтому чем меньше людей знало об этом, тем лучше. Чжан-гунчжу Гуйян была его старшей сестрой от другой матери, и ему, младшему брату, не подобало заходить в дом, не засвидетельствовав сперва почтение старшей сестре. Она была известна своим властным нравом и взрывным характером, а пятый фума — своей исключительной сдержанностью. Ли Юаньгуй поприветствовал её как «пятую старшую сестру», Чай Инло — как «пятую тётушку», и они поочередно совершили поклоны. Эта знатная дама лет тридцати с небольшим взяла за руку одетую по-мужски нюйгуань и, расплывшись в улыбке, заговорила:
— Иннян, какая редкая гостья! Сколько лет ты не переступала мой порог? — Тут она повернулась к младшему брату: — И четырнадцатый брат, ты впервые в доме старшей сестры? Садитесь скорее, садитесь, будьте как дома, не стесняйтесь. Ох и дети же вы — почему не прислали кого-нибудь предупредить заранее? Я бы приготовила для вас угощения. Оставайтесь сегодня у меня, не уезжайте…
Хотя чжан-гунчжу Гуйян и нынешний Тяньцзы не были единоутробными, разница в возрасте между сестрой и братом составляла меньше года; они вместе выросли и были очень близки. Её первый муж Чжао Цыцзин пал в битвах за основание государства, поэтому в обе эры — и Удэ, и Чжэнгуань — Тяньцзы относился к ней с великим состраданием и почтением. Среди более чем десятка ныне здравствующих чжан-гунчжу она занимала исключительное положение и часто посещала дворец, чтобы по-семейному побеседовать с хуанди и хуанхоу.
Ли Юаньгуй слышал от матери, что в юности, когда Пятая гунчжу только вышла замуж, она была красавицей. Но её чрево оказалось слишком плодовитым: за четыре года брака с первым мужем она родила троих, а после, выйдя за Ян Шидао, приносила добрые вести каждые два года. Теперь у неё было множество детей, но сама она стала неимоверно грузной. Под её юбкой с высокой талией будто скрывалась целая кадка, а складки жира на подбородке едва не свисали до самой груди.
Ладно бы только полнота — кожа гунчжу всё ещё оставалась белой и нежной, а благодаря тщательному уходу и нарядам она сохраняла величественный облик члена императорской фамилии. Но, к несчастью, ей то и дело приходилось появляться на людях рука об руку со своим нынешним мужем, фума Ян Шидао. От одного взгляда на них вместе… Ли Юаньгуй невольно вздохнул про себя, не зная, кого жалеть больше — сестру или фума.
Ян Шидао как раз склонился, помогая супруге сесть. Он согнулся, словно угольник, но, как ни странно, даже в такой позе умудрялся казаться широкоплечим и стройным, с идеально прямой спиной. Ростом в семь чи четыре цуня, с величественной бородой и прекрасными чертами лица, в свои сорок с лишним лет он уже был тронут сединой на висках, что лишь придавало его облику ясности и благородства. Среди столичной знати втайне поговаривали, что фума Ян — «первый красавец Великой Тан». Его старший сын Ян Синьчжи тоже был статным и высоким, однако ему недоставало отцовского спокойствия и утонченного духа благородного мужа.
По долгу службы Ян Синьчжи вошёл в зал вслед за своим господином У-ваном, но остался стоять у входа, почтительно сложив руки. Своим мощным телом он вольно или невольно пытался укрыться за выступом стены, надеясь исчезнуть из поля зрения отца и мачехи. Пятая гунчжу и фума Ян не разочаровали его: супруги будто и не заметили сына, увлеченные радушной беседой с Чай Инло и Ли Юаньгуем.
Поговорив немного о делах домашних, Ли Юаньгуй подал знак Чай Инло. Нюйгуань, всё поняв, обратилась к Пятой гунчжу:
— У-и1, я так давно не видела своих сестер. Не проводите ли вы меня к ним?
И она увлекла её за собой во внутренние покои резиденции.
Ли Юаньгуй и Ян Шидао остались сидеть друг против друга. Фума едва заметно улыбнулся, ожидая, когда заговорит брат его супруги.
— Фума, Юаньгуй пришел…
Ли Юаньгуй оборвал фразу на полуслове и, оглядев просторный главный зал и толпу слуг, стоявших внизу, обратился к хозяину:
— Наш разговор касается тайных дел. Не могли бы мы пройти в ваш кабинет?
Ян Шидао, нахмурившись, кивнул и поднялся, приглашая следовать за ним. Ли Юаньгуй махнул рукой стоявшему в стороне Ян Синьчжи, давая знак идти вместе, но тот замялся и, глядя на отца, тихо позвал:
— Мой господин?
Ли Юаньгуй понял: это были первые слова, которыми обменялись отец и сын после возвращения Ян Синьчжи домой. Ян Шидао наконец бросил взгляд на сына, но так ничего и не сказал — лишь вздохнул и пошел вперед, вглубь поместья.
Раз не отказал, значит, молча дозволил. Ян Синьчжи, понурив голову, последовал за отцом и Ли Юаньгуем. Они вышли из главного двора, миновали небольшой садик с прудом и искусственными горками и вошли в изящный кабинет. Слуг выставили вон, а двери плотно закрыли.
Ян Шидао предложил Ли Юаньгую почетное место, а Ян Синьчжи так и остался стоять у двери, почтительно сложив руки. Ли Юаньгуй постарался не обращать внимания на повисшую в комнате неловкую тишину и обратился к Ян Шидао:
— Несколько дней назад в монастыре Ганье, что в Цзиньюань, выдавали замуж старшую дочь бывшего тайцзы, линьфэнь-сяньчжу. Прямо во время свадьбы случилась беда. Полагаю, фума об этом уже знает.
— Верно, — кивнул Ян Шидао. — В тот вечер мы с гунчжу тоже должны были присутствовать на проводах невесты, но гунчжу нездоровилось. Она лично просила хуанхоу освободить её от этой обязанности, и я остался дома присматривать за супругой, так что и сам не поехал.
«Боялись навлечь на себя неудачу, якшаясь с семьей бывшего тайцзы, вот и попрятались…» — подумал Ли Юаньгуй. Вслух же он, разумеется, этого не сказал:
— Инян погибла странной и несправедливой смертью, что крайне встревожило Тяньцзы и хуанхоу. Лично мне и шичжуну Вэй-гуну было велено возглавить расследование. В Ганье мы уже допросили причастных. Среди них Хайлин-ванфэй из рода Ян вызывает серьезные подозрения…
Говоря это, Ли Юаньгуй внимательно следил за лицом собеседника, но этот немолодой красавец лишь молча слушал с вежливой улыбкой, и даже кончик его бороды не дрогнул. Когда Ли Юаньгуй замолчал, фума погладил бороду и негромко произнес:
— О том, что У-ван и Вэй-гун ведут следствие по высочайшему указу, мне в слышать доводилось. Однако Вэй-гун уже получил приказ от хуанхоу прекратить дознание по делу линьфэнь-сяньчжу и доложить в Цзунчжэн-сы о самоубийстве, чтобы закрыть дело. Неужели Шисы-лан об этом не знает?
Ли Юаньгуй немного смутился и, кашлянув, ответил:
— Это дело затрагивает репутацию хуанхоу, поэтому Тяньцзы не желает решать дело вслепую. Он еще раз обсудил это с хуанхоу и решил, что расследование должно быть доведено до конца. Только велено не поднимать лишнего шума, а ведение дела полностью доверено мне.
— Вот оно как, — улыбнулся Ян Шидао, но в его мягкой улыбке явно сквозило недоверие.
Раздраженный Ли Юаньгуй уже потянулся было за пазуху, желая предъявить личный указ Тяньцзы, но передумал, решив, что это будет лишним. Если на каждом шагу давить на людей указами, вряд ли кто-то отважится сказать правду.
— Пятый фума, — он подался вперед и заговорил искренне, — дело это чрезвычайной важности. Как я, малый неразумный, посмел бы пустословить и лгать? В монастыре Ганье вчера вспыхнул пожар, всё выгорело дотла. Это доказывает, что смерть Инян — дело серьезное, раз кто-то не побоялся пойти на риск, лишь бы замести следы. Вы сейчас возвысились до цзайсяна и входите в число приближенных сановников Тяньцзы, а значит, понимаете его волю. Если фума известны какие-то зацепки, прошу, не скрывайте их.
— Разумеется, — улыбка Ян Шидао не изменилась. — Будь у меня возможность помочь Шисы-лану, разве я стал бы медлить? Но мне об этом деле действительно ничего не известно, и уж тем более нет никаких зацепок. Боюсь, я ничем не могу быть полезен.
Гнев вспыхнул в груди Ли Юаньгуя, и он перестал ходить вокруг да около:
— Тогда почему вчера в полдень, еще до пожара в храме Ганье, фума лично отправился туда и увез Хайлин-ванфэй с её двумя дочерьми? Где сейчас четвертая невестка и её дочери? Прошу Ян-гуна ответить.
Впервые с начала встречи по лицу Ян Шидао пробежала тень изумления и тревоги, а мягкая улыбка исчезла без следа. Он покосился на старшего сына, стоявшего у двери, и, обернувшись, глухо спросил:
— Кто сказал, что я увез Хайлин-ванфэй? Пусть этот человек выйдет и повторит мне это в лицо.
— Разве нет? — Ли Юаньгуй впился взглядом в его глаза. — Неужели до меня дошли ложные слухи? Можете ли вы, фума, прямо сказать, что вчера не забирали Хайлин-ванфэй с дочерьми из монастыря Ганье в Цзиньюань?
Вести, которые он получил, на самом деле заключались лишь в двух словах «фума Ян», сорвавшихся с губ тяжело раненного в затуманенном сознании. Эти сведения не были вполне достоверными, и существовала вероятность ошибки. Однако, судя по нынешнему сложному и смятенному выражению лица Ян Шидао, он явно имел самое прямое отношение к исчезновению Ян-фэй. Даже если увез не он, то наверняка знал немало тайных подробностей.
Ян Шидао некоторое время молчал, выражение его лица постепенно стало спокойным, и он заговорил.
- У-и (wǔyí, 五姨) — пятая тётя по матери. ↩︎
