— А, это ко мне, — Чай Инло поднялась с места. — Тот фанху, что пробрался в мой дом прошлой ночью, похоже, связан с рабынями, которых Кан-сабо подарил Шисы-цзю. Утром я послала человека в усадьбу Кан разузнать всё, и вот прислали ответ. Шисы-цзю, Ян Да, вы посидите с отцом, а я пойду посмотрю…
— Кто-то от Кан Суми? — спросил Чай Шао у слуги-посыльного. — Не сам старый ху Кан? Кто пришел?
— Не сабо, это управляющий Ань из его дома, — ответил слуга. — Тот, что частенько заходит, лет тридцати, лысый и с большой бородой…
При упоминании «лысого» и отец, и дочь Чай рассмеялись. Чай Шао с улыбкой произнес:
— А, Ань Саньтуцзы, старый знакомый. Не нужно церемоний, веди его прямо сюда, пусть присядет. Иннян, нечего тебе топорщить усы и пучить глаза1, я только что проснулся, весь в поту, на душе тошно, так хоть поговорю с кем-нибудь, развеюсь.
Шанху, которого слуга привел в зал, был гораздо моложе Кан Суми, но тоже с высоким переносицей, глубоко посаженными глазами и густой бородой на всё лицо. Он был одет в хуское пао с отложным воротником и хуньто-мао2; на первый взгляд он ничем не отличался от обычного ху. Но когда он снял свою хуньто-мао с загнутыми краями из валяной шерсти и прижал её к груди, склонившись в поклоне перед Чай Шао и остальными, внезапно показалась его сверкающая голая голова, отчего в зале словно стало светлее.
Ли Юаньгуй изо всех сил старался сдержать смех, а Ян Синьчжи, стоявший позади него, скрыл несколько смешков за кашлем. Ху по фамилии Ань вел себя как ни в чем не бывало. Поприветствовав Чай Шао и его дочь, он повернулся к Ли Юаньгую, и его лицо расплылось в улыбке:
— Как поживает Его Высочество У-ван? Мы не виделись много дней, и Его Высочество стал еще величественнее.
Он говорил на языке хань очень бегло, и у него не было того сильного шуского выговора, как у Кан Суми; его акцент был ближе к северо-западу Чанъаня, так что общение шло гладко. У Ли Юаньгуя осталось смутное воспоминание: когда несколько дней назад он и Ян Синьчжи ночевали в усадьбе Кан Суми, этот Ань Саньтуцзы был одним из приближенных управляющих. Просто тогда он не снимал шапку, да и Ли Юаньгуй пробыл в усадьбе Кан недолго, чтобы запомнить лица всех ху. Но этот человек, несомненно, запомнил Ли Юаньгуя и его слугу, даже обращение «Ян-далан» прозвучало весьма радушно.
Чай Шао объяснил Ли Юаньгую что этот Ань Саньлан — главный управляющий в доме Кана. Когда Кан-сабо нет в столице, он заправляет даже делами в сяньцы квартала Бучжэн. Раз Ань Саньлан лично пришел из-за мелкого воришки, что пробрался ночью в дом семьи Чай, значит, он придает этому большое значение.
— Если бы Да-сабо был в столице, он бы непременно прибыл сам. Кто посмеет пренебречь важным делом в поместье господина Чай? — Ань Саньтуцзы сиял улыбкой. — Утром, получив ваше послание, Ань немедля устроил дома дознание, не сбегал ли кто из слуг или рабов прошлой ночью. После того как куры взлетели, а собаки запрыгали3, и всё прошло сквозь сито4 — клянусь Небесным богом — таковых не оказалось! Я даже расспросил, не заводила ли служанка Фендуй тайных связей, пока жила у нас, но никто на нее не указал. Впрочем, я велел продолжать расспросы, и если услышим что-то важное, тотчас сообщим в ваше поместье.
— Нет так нет, не велика беда, — небрежно махнул рукой Чай Шао. — В кварталах Западного рынка десятки тысяч фанху, вряд ли это такое совпадение, что именно человек из твоего дома забрел ко мне.
Ли Юаньгуй слушал и размышлял, ему всё казалось, что история с «ночным лазаньем через стену» звучит знакомо… Увидев, как Ань Саньтуцзы снова кланяется в благодарность, он вмешался:
— Ань Саньлан, а племянник Кан-сабо, Сансай, всё еще в усадьбе?
— Шаочжу Сансай? — Ань Саньтуцзы повернулся к нему, и его взгляд стал очень проницательным. — Раз Его Высочество У-ван спрашивает, отвечу: Сансай вместе с людьми и лошадьми отправился в Сунчжоу, что в Шучжуне. Сабо уехал с передовым отрядом, а шаочжу велел возглавить тылы и выйти через два дня, чтобы быть на подхвате. Сейчас они… должно быть, уже достигли Цзыугу.
— Вот как, — пробормотал Ли Юаньгуй, погружаясь в раздумья. Ань Саньтуцзы снова повернулся к Чай Шао и с подобострастной улыбкой спросил: — Может ли тот раненый человек из вашей усадьбы подробнее описать приметы убийцы? Я мог бы попросить прихожан нашего храма помочь в поисках, или же, если он может ходить, пусть придет к нам и опознает злодея в лицо…
— Боюсь, это невозможно, — Чай Инло покачала головой. — Тот ночной сторож получил удар ножом, и хотя он еще дышит, но потерял слишком много крови, вряд ли выживет. Ночью было темно, а тот человек бежал быстро, хорошо уже то, что удалось смутно разглядеть очертания фанху. Как же можно надеяться, что он опознает истинного виновника?
Ань Саньтуцзы развел руками, показывая, что в таком случае он бессилен помочь, и принялся рассыпаться в соболезнованиях перед Чай Шао. Чай Шао усмехнулся и махнул рукой:
— Будет тебе, Ань Сань, не криви душой. Мы со старым Каном дружим больше десяти лет, и даже если тот убийца и впрямь выбежал из вашего дома, пострадал всего лишь один мой слуга, кто станет придавать этому значение?
— Цзефу дружит с Кан-сабо больше десяти лет? — спросил Ли Юаньгуй Он слышал об этом впервые.
— Дай-ка посчитаю, — Чай Шао дважды загнул пальцы на руках. — Шестой год Удэ… ну точно, прошло уже двенадцать-тринадцать лет! В тот год Туюйхунь тоже подняли мятеж и тревожили Сунчжоу, и я, Чай, по указу повел войска и отбил их. На обратном пути я зашел в Ичжоу на отдых. В то время по всей Поднебесной царила смута, и только на юго-западе, в Шучжуне, не было больших сражений, жизнь была богатой, там производили парчу и шелка, и там собиралось множество шанху, чтобы закупать ткани и обменивать товары. В ту пору старый Кан был сабо в Ичжоу. То, что наша Великая Тан усмиряла границы и торговые пути, было крайне выгодно для шанху, а старый Кан — человек дальновидный. Он привел людей, которые с радостью пожертвовали моему войску миллионы на военные нужды, и несколько раз давал пиры. Позже, втайне от меня, он отправил в мой дом в Чанъане множество золота, драгоценностей и диковинных зверей…
— Отец снова хочет побранить меня за то, что я самовольно приняла чужие подарки, — смеясь, вставила Чай Инло. Её отец и впрямь сверкнул на нее глазами: — Ах ты, озорная девчонка, тебе просто понравилась та пара леопардов, вот и не захотела отдавать! А в итоге, посидели они дома несколько дней, и оба — и самец, и самка — подохли…
— Но они же успели родить детеныша, который и по сей день жив-здоров, — ответила нюйгуань, высунув язык.
Так вот откуда в обители Цзысюй взялся тот жирный леопард Атунь. Ли Юаньгуй и раньше спрашивал о нем у Чай Инло, но она лишь отвечала: «Его подарил моему отцу один хушан». Оказалось, этим хушаном был Кан Суми.
И еще… неудивительно, что речь Кан Суми так и пестрит шуским выговором ханьского языка. Видимо, он выучил его в Ичжоу, и с тех пор его язык так и не смог перестроиться.
— Цзефу и Кан-сабо знакомы так давно, — Ли Юаньгуй внезапно кое-что вспомнил. — Значит, пять лет назад, когда великий генерал Ли Яоши повел войска на север против Сели-кэханя, и Кан-сабо стал внутренним союзником, вернув Сяо-хуанхоу бывшей Суй с внуком в страну и совершив великий подвиг перед двором — это тоже была заслуга твоих прежних трудов, цзефу…
Шанху из Девяти фамилий Чжаоу5 сновали по пустынным дорогам Западного края, торгуя шелком, золотой и серебряной утварью, благовониями и рабами. Сабо, возглавлявшие караваны, обладали огромными богатствами и больше всего любили водить знакомства с правителями и знатью великих государств: Туцзюэ, Гаочана, Туюйхунь и других. Ли Юаньгуй знал, что до четвертого года Чжэнгуань Кан Суми занимал высокое положение при туцзюэском дворе и почти мог влиять на правление Сели-кэханя. Когда танские войска пошли на север и впервые разбили туцзюэ, этот старый ху Кан захватил императрицу Сяо и её внука и перебежал к Ли Цзиню, что и привело Сели-кэханя к окончательному краху.
Чай Шао вдруг раскашлялся, явно не желая отвечать прямо, но сквозь кашель на его губах играла явная улыбка, словно говоря: «хоть это и дело моих рук, я промолчу». Ли Юаньгуй, подумав, решил, что Чай Шао, скорее всего, и был тем исполнителем, который, получив секретный указ, вступил в сговор с шанху и подтолкнул Кан Суми к предательству Сели-кэханя. Заслуга была немалой, но о ней не стоило трубить повсюду.
Зато у другой стороны, у шанху, таких опасений не было. Ань Саньтуцзы воодушевленно подхватил:
— Шисы-лан угадал с первого раза! Еще в годы Удэ наш Кан-сабо благодаря фума Чай выказал танскому императору свое алое сердце и верную желчь6, и с тех пор связь не прерывалась! Двор осыпал сабо милостями, и наш торговый союз непоколебимо предан Шэн Тяньцзы! Те туцзюэ преграждали дороги и грабили проезжих купцов, они давно прогневали Небесного бога. Мы лишь последовали велению священного огня Верховного бога и помогли небесным войскам Великой Тан сокрушить тирана Сели…
— …и при этом ваши караваны заработали кучу денег, — не удержавшись, вставила нюйгуань.
Ань Саньтуцзы, не сочтя это за обиду, весело рассмеялся:
— Госпожа говорит верно: раз мы торговцы, то должны зарабатывать на жизнь. Мы тоже больше всего ненавидим войны — стоит начаться сражениям, и войска повсюду охотно грабят караваны, забирая всё как провиант и обоз. Не говоря уже о прибыли, нам и жизни свои не сохранить. Поэтому лучше всего, если Тянь-кэхань7 поскорее умиротворит четыре стороны…
Пока несколько человек вели праздную беседу, от дверей вновь донеслись торопливые шаги, и нуби из поместья Чай поспешно доложила:
— Прибыл человек из обители Цзысюй, говорит, есть дело чрезвычайной важности.
- Топорщить усы и пучить глаза (吹胡子瞪眼, chuī hú zi dèng yǎn) — образное выражение, описывающее состояние крайнего гнева или раздражения. ↩︎
- Хуское пао (胡袍, húpáo) — «варварское» платье или кафтан. В отличие от традиционных широких китайских халатов, оно было приталенным, с узкими рукавами и разрезами по бокам. Такая одежда была гораздо удобнее для верховой езды и активного движения.
Отложной воротник (fanling) — характерная черта именно среднеазиатского влияния (согдийского или тюркского). Традиционные китайские халаты имели запах «на правую сторону» с высоким или перекрещивающимся воротником, а отложные борта открывали шею, что считалось очень щегольским и экзотичным.
Хуньто-мао (浑脱帽, húntuǒmào) — это плотная шапка, обычно сделанная из фетра или парчи. Она имела конусообразную или закругленную форму, иногда с загнутыми вверх полями. Такие головные уборы носили всадники, чтобы защитить голову от ветра. ↩︎ - Куры взлетают, а собаки прыгают (鸡飞狗跳, jī fēi gǒu tiào) — идиома, означающая крайний беспорядок, суматоху. ↩︎
- Пройти сквозь сито (过箩筛, guò luó shāi) — образное выражение, означающее тщательную проверку. ↩︎
- «Девять фамилий из Чжаоу». Согласно китайским хроникам (например, «Цзю Тан шу»), предки согдийцев изначально жили в городе Чжаоу (современный район Ганьсу в Китае), но под давлением гуннов ушли на запад в долину реки Зеравшан (территория современных Узбекистана и Таджикистана).
Девять фамилий: Китайцы давали согдийским переселенцам фамилии в зависимости от того, из какого оазиса или города-государства те прибыли. Самые известные:
Кан (康) — выходцы из Самарканда.
Ан (安) — из Бухары.
Ши (石) — из Ташкента.
Ми (米) — из Маймурга.
Цао (曹) — из Кабудана.
Шанху (商胡, shānghú) буквально означает «варвар-торговец» или «купец из западных земель».
Фраза описывает согдийских купцов из знаменитых среднеазиатских кланов, которые караванами перевозили товары (шелк, специи, драгоценности) через Западный край (Сиюй) — труднодоступные пустынные регионы современного Синьцзяна и Центральной Азии. ↩︎ - Алое сердце и верная желчь (赤胆忠心, chì dǎn zhōng xīn) — идиома, означающая беспредельную преданность и искренность. ↩︎
- Тянь-кэхань (天可汗, tiān kè hán) — «Небесный каган», почетный титул императора Тай-цзуна, признающий его статус верховного правителя над кочевыми народами.
↩︎
