— Этот никчемный мальчишка Яньна с малых лет не знал покоя, был отчаянным и безрассудным, ни разу меня не послушал…
В боковом флигеле зороастрийского храма сяньцы в квартале Бучжэн лысеющий чужеземец, скрестив ноги, сидел напротив Чай Инло и Вэй Шубинь, спокойно изъясняясь на языке хань. Скрытая в густой бороде линия его губ, казалось, пыталась изогнуться в улыбке, но в глубоко посаженных зеленых глазах не было ни капли радости — лишь тень усталости и скорби.
Ань Яньна был его старшим сыном. Когда жена родила первенца, ему самому едва исполнилось пятнадцать лет, он сам был еще сущим ребенком, к тому же вечно пропадал в торговых караванах — откуда ему было знать, как быть отцом? Отец и сын ссорились при каждой встрече; позже Яньна подрос и тоже стал водить караваны, но их отношения не улучшились. Семь или восемь лет назад, перед тем как караван с благовониями отправился из Босы в Гаочан, Яньна совершил гнусное злодеяние, едва не лишившее отца рассудка. Ань Сань жестоко высек старшего сына верблюжьей плетью и оставил залечивать раны в доме его дяди по материнской линии, а сам отправился в путь с женой и младшими детьми.
Затем его торговый караван в великих песках Сиюй столкнулся сначала с песчаной бурей, а потом с дезертирами и разбойниками. Он один сумел спастись, а все верблюды, лошади, товары, спутники и рабы, жена и дети — все погибли. На всем свете из кровной родни у него остался один лишь Яньна.
Вдвоем они пристроились под начало Кан Суми и постепенно заслужили доверие. У Ань Саня поначалу не было дурных умыслов; Кан-сабо всеми силами старался угодить Тянь-кэханю и двору Великой Тан, и он тоже старательно исполнял свои обязанности. Однако Ань Яньна вновь проявил безрассудство и жадность, не устояв перед золотыми посулами вана Туюйхунь. В первый раз он тайно провел воинов-смертников из Туюйхунь в Цзиньюань, чтобы сжечь один из храмов. Когда они вернулись, Кан-сабо узнал об этом и пришел в неописуемую ярость. Чтобы спасти обоих, Ань Сань собственноручно снова высек сына.
У обоих уже был опыт: отец замахивался плетью высоко, но удар наносил вскользь, а сын истошно вопил, будто от невыносимой муки; спина его была залита кровью и выглядела жутко, но на деле раны были неглубокими — стоило приложить снадобье, и через пару дней он уже мог встать с постели. Но если бы отец заранее знал, что Ань Яньна натворит, едва поднявшись, он бы в тот раз не пожалел сил и покалечил бы его так, чтобы сын пролежал пластом по меньшей мере месяц…
Ань Сань рассказывал неспешно, тихо вздыхая, и в этот миг он был очень похож на убитого горем, немощного престарелого отца. Вэй Шубинь, слушая его, прониклась сочувствием, но Чай Инло сохраняла серьезное и спокойное выражение лица; она сидела прямо, в чинной позе, и ее чувства оставались невозмутимы.
— Вы хотите сказать, что после того как ваш сын сбежал из постели больного, он больше не возвращался? И вы больше не видели Семнадцатую гунчжу, Сансая и тех убийц из Туюйхунь?
— Теперь, когда все зашло так далеко, что еще скрывать ничтожному Ань? — Ань Сань развел руками. — Придумать им фальшивые имена и приютить людей Сансая было затеей Кан-сабо, я лишь исполнял приказ. Позже, когда Кан-сабо покинул столицу, Сансай перестал слушать советы и начал творить бесчинства, а я не мог его остановить. Теперь я лишь желаю вернуть это непутевое отродье, мне более нечего делать в доме сабо — мы с сыном вернемся в родные края Чжаову…
— Вы, господин Ань, все гладко распланировали, — насмешливо проговорила даоска. — Ань Яньна и его банда совершили столь тяжкое преступление, и они надеются благополучно покинуть заставу и вернуться домой? Вернуться и наслаждаться золотом и серебром, что он выгадал у Туюйхунь?
— Мне ведомо, что дело это непростое, — Ань Сань едва заметно усмехнулся. — Остается лишь просить моего старого друга фума Чай о помощи, чтобы он выправил нам подорожные грамоты и охранные листы. И придется потрудиться Чай-сяонянцзы, дабы сопроводить нас с сыном в путь. Далеко провожать не нужно, до самого… Дуньхуана будет достаточно.
Вэй Шубинь не смогла сдержать презрительного фырканья. А этот лысый Ань Сань мастер устраивать дела!
Чай Инло при этих словах изменилась в лице и резко повернулась к дверям. Ань Сань вовремя кашлянул, и по обе стороны входа возникли два воина-хужэня с кривыми саблями на поясах, отозвавшись на языке ху.
— Это… вы собираетесь удерживать нас как заложниц? — вырвалось у Вэй Шубинь. В имперской столице Чанъань, у самых стоп Тяньцзы, этот лысый Ань Сань осмелился на такую дерзость?
— Обстоятельства вынуждают, не взыщите за обиду, — на лице распорядителя-хужэня снова появилось скорбное выражение, но на этот раз Вэй Шубинь не чувствовала к нему ни капли сочувствия.
Чай Инло легко улыбнулась и протянула руку, чтобы погладить по голове лежащего рядом с ней гепарда. Атунь в ответ заурчал.
— Ань Сань-лан, вы давний друг моего отца и знаете меня уже много лет. Неужели вы думаете, что Инло, пусть она и женщина, в своих делах бывает столь легкомысленна и лишена разумения? Как вы полагаете, если две женщины вошли в ваш сяньцы, разве снаружи об этом никто не знает, разве никто нас не прикрывает? Скажу вам правду: я давно уже отправила человека в резиденцию Пинъян чжан-гунчжу известить отца! И как по-вашему, зачем я привела с собой леопарда? Сколько прохожих увидят и запомнят женщину в мужском платье, которая ведет зверя, шествуя через улицы и кварталы, минуя караульные посты? Не говоря уже о стражах у ворот квартала — разве люди из моего дома не узнают от них, что я вошла в ваш храм в квартале Бучжэн? В этом же квартале находится управление гвардии, что ведает порядком в столице. Неужели вы, открыто удерживая родственниц императорского рода, желаете навлечь на себя карательный поход небесного воинства Великой Тан? Даже если ради единственного сына вы готовы расстаться с собственной жизнью, подумайте: если здесь, в сяньцы, начнется смута и поднимется шум среди хужэней, — а ваших соплеменников из девяти фамилий Чжаову1 сейчас в столице наберется не меньше десяти тысяч, — неужели вы хотите, чтобы все они отправились в могилу вместе с вами?
Так вот, оказывается, какой умысел был у даоски, когда она в обители Цзысюй велела Цзинсюань возвращаться в поместье Чай, а сама взяла Атуня с собой в сяньцы. Вэй Шубинь, осознав это, в молчании преисполнилась восхищения.
Лицо лысого Ань Саня то бледнело, то наливалось багрянцем; промучившись какое-то время в нерешительности, он процедил сквозь зубы:
— Шанчжэнь-ши говорит резонно, я был неосмотрителен. А посему мне придется просить Шанчжэнь-ши о добровольном содействии — убедите фума Чая помочь и обеспечить безопасность мне и моему сыну.
— Добровольном содействии? — Неужели этот хужэнь лишился рассудка?
Ань Сань свирепо усмехнулся и перевел взгляд на Вэй Шубинь:
— Эта сяонянцзы смела и остра на язык, кажется, Шанчжэнь-ши весьма благоволит к ней и во всем на нее полагается…
Ну что ж… — Вэй Шубинь втайне вздохнула.
Прежде она, разумеется, никогда не бывала в зороастрийском храме сяньцы и не имела дел с этими иноземными торговцами. Когда они только входили в храм, Чай Инло назвала лишь свое имя и не упомянула о Вэй Шубинь, так что для этих хужэней было естественным принять ее за служанку. И теперь лысый Ань Сань внезапно повернулся к ней с яростным блеском в глазах; должно быть, он решил расправиться с ней, чтобы запугать и принудить Чай Инло.
В конце концов, всего лишь какая-то служанка — даже если ее замучить до смерти, чины из управы не сочтут это важным делом.
Даоска рассмеялась:
— Ань Сань-лан, какой острый взгляд! Эта сяонянцзы и впрямь пользуется моим глубоким почтением, да и ее родного отца весьма почитает нынешний Тяньцзы Великой Тан…
— Родного отца? — Ань Сань нахмурил густые брови, почувствовав неладное.
— Именно так, — улыбка Чай Инло была подобна распустившемуся цветку. — Я знаю, что вашим соплеменникам трудно разобраться в чинах и именах столь многих сановников нашей империи, да вам до них и дела нет, и расспрашивать вы не станете. Однако об уважаемом родителе этой сяонянцзы вы, Ань Сань-лан, наверняка слышали. Это ныне действующий цзайсян и шичжун, верный подданный, первым приложивший силы для служения Тянь-кэханю, почитаемый всем двором господин Вэй Сюаньчэн — Вэй Чжэн!
Услышав имя отца, Вэй Шубинь по привычке склонила голову и поклонилась в знак почтения, а потому не увидела, как в то же мгновение переменился в лице Ань Сань. Пожилой торговец-ху замолк, и в комнате слышался лишь смех Чай Инло, подобный песне, что не утихает, виясь вокруг балок2.
- Девять фамилий Чжаову (昭武九姓, Zhāowǔ jiǔxìng) — общее название согдийских княжеств и их уроженцев в китайских источниках. ↩︎
- Смех, виющийся вокруг балок (绕梁不绝, rào liáng bù jué) — образное выражение, описывающее прекрасный голос или пение, отголоски которого долго не стихают.
↩︎
