Крышка позолоченного кувшина была утеряна, а внутренняя полость разделена тонкой медной пластиной на две части: в свое время в них по отдельности наливали доброе вино и отравленное. Соответственно, на ручке кувшина тоже должны были находиться два отверстия для воздуха, но большая часть ручки была залеплена грязью. Ли Юаньгуй, поразмыслив, решил, что слой грязи на поверхности кувшина более не нужен, и счистил его пальцами.
Когда комья грязи осыпались, на ручке и впрямь обнаружились два расположенных бок о бок крошечных отверстия. Сама ручка была выполнена в форме бегущего дракона и крепилась к тулову кувшина; два отверстия были искусно спрятаны под чешуйками на шее дракона — если не искать специально, заметить их было крайне трудно. Если держащий кувшин прижимал большим пальцем левое отверстие, вино лилось из правой половины, если прижимал правое — из левой. Посторонний ни за что не заметил бы подвоха, что делало кувшин идеальным для открытого отравления во время пира.
Столь сложный и точный сосуд мог использоваться только для отравления. Неудивительно, что когда отец и сын из рода Пэй нашли этот кувшин, они сочли, что дело можно закрывать. Именитые сановники и важные мужи, включая Вэй Чжэна и других бывших приближенных Восточного дворца, также не имели возражений против этого вывода: человек лишился чувств на пиру в Восточном дворце, кувшин с ядом нашли поблизости от главного зала — само собой разумеется, что все это было подстроено по приказу бывшего тайцзы.
Ли Юаньгуй вздохнул и перевел внимание с ручки на тулово кувшина.
Поверхность позолоченного кувшина была неровной, в выбоинах, но те части, что проглядывали из-под серой грязи, сохранили тонкий узор и плавные следы резца; казалось, там было выгравировано какое-то животное. Он продолжил счищать серый налет вплоть до самого донца и обнаружил, что весь рисунок изображает диковинного зверя с головой дракона и телом лошади. Четыре копыта парили в облачном тумане, а весь облик существа был исполнен силы и жизни.
Голова дракона, тело лошади… почему это описание кажется знакомым?
— Было бы хорошо, если бы третий и пятый фума были здесь, — Ли Юаньгуй мимоходом передал позолоченный кувшин Ян Синьчжи, чтобы тот взглянул. — Следовало бы дать им опознать его: не тот ли это сосуд, из которого Инян подносила им вино на свадебном пиру в восьмой год Удэ…
— Этот узор, — внезапно произнес Ян Синьчжи, — кажется, это узор лунма, который часто использовал правящий род Туюйхунь.
— Туюйхунь? — в один голос переспросили остальные присутствующие в комнате. Как это снова оказалось связано с Туюйхунь?
— Именно. Большая часть племен Туюйхунь кочует у берегов озера Цинхай, а посреди Цинхая есть остров Лунцзюй. Зимой, когда водная гладь сковывается льдом, туземцы пригоняют кобылиц на остров. Когда весеннее тепло растапливает лед и на острове не остается людей, морской дракон выходит на сушу, чтобы сойтись с кобылицами, и те приносят жеребят-лунма, необычайно крепких и быстрых, словно ветер. Следующей зимой, когда лед вновь встает, пастухи возвращаются на остров и забирают лунма, чтобы использовать их как племенных коней. Цинхайские скакуны издревле славятся своей статью, и легенда пошла именно отсюда. Прежний император Ян-ди из династии Суй во время личного похода на Туюйхунь одержал победу и тоже велел выпустить кобылиц на остров посреди моря, надеясь получить драконье семя, но, разумеется, ничего из этого не вышло.
Уверенная речь Ян Синьчжи напомнила Ли Юаньгую, что в пятый год Дае, когда прежний император Ян-ди лично возглавил поход на Туюйхунь, командующим всеми родами войск был именно его дед — Ян Сюнь. В той битве Ян Сюнь совершил великий подвиг и по возвращении в столицу получил титул Гуань-ван, а величие дома Ян достигло своего пика. Войскам Гуаньлун во время заграничных походов обычно не запрещалось грабить, и, должно быть, семья Ян получила из Туюйхунь немало драгоценной золотой и серебряной утвари, которую Ян Синьчжи с детства видел у себя дома.
— Царствующий род Мужун из Туюйхунь особенно любил этот узор лунма, — Ян Синьчжи указал на позолоченный кувшин. — Туюйхуньцы живут разрозненно, и мастера творят по собственному разумению, так что в узорах лунма на разных изделиях часто встречаются небольшие отличия. Однако этот общий образ — голова дракона, тело лошади и кольца облаков вокруг — безошибочен…
Сказав это, он передал кувшин в руки Чай Инло. Даоска приняла его, нахмурилась, внимательно разглядывая, и пробормотала в сомнении:
— Как же в восьмой год Удэ кувшин с ядом и узорами правящего рода Туюйхунь мог попасть в Восточный дворец…
Тот же вопрос занимал и Ли Юаньгуя. Хотя туюйхуньцы со середины эры Удэ часто совершали набеги на границы Тан и год за годом вели сражения с танскими войсками, в целом их связи с Чанъанем были невелики. Если не считать пограничных военачальников, обычные танцы знали о Туюйхунь очень мало.
— Вероятно, его привезли торговцы-ху, — предположил Ян Синьчжи. — В то время торговые пути Сиюя были перекрыты, и караваны шанху в большинстве своем шли по главному тракту Цинхай, проезжая через столицу Туюйхунь, так что торговля была оживленной. Знатные люди в Чанъане любят золотую и серебряную утварь, а туюйхуньцы чрезвычайно ценят шелк и ткани нашего Срединного государства. К тому же в реках Цинхая много золотого песка. Шанху выменивали на шелк местные изделия из золота и серебра, везли их в Чанъань и продавали сановникам и богачам, получая в несколько раз больше прибыли… Кстати, Шанчжэнь-ши, дайте мне его.
Внезапно вспомнив о чем-то, он протянул руку к Чай Инло, прося вернуть кувшин, перевернул его и принялся ногтем осторожно соскребать налипшую на донце грязь. Поскоблив немного, он невольно воскликнул:
— И впрямь так!
— Что такое? — Чай Инло поднялась и подошла ближе. — Что ты нашел?
— Посмотрите на донце, здесь и вправду есть строка надписи шанху. — Ян Синьчжи указал Чай Инло на небольшой очищенный участок. Даоска, прищурившись, взглянула и с сомнением спросила:
— Это… надпись? Разве бывают такие письмена?
Ли Юаньгуй тоже встал и подошел посмотреть. Он увидел, что после того, как грязь с донца была удалена, там действительно проступила полоса узора, не похожая на соседние облака: она напоминала цепочку соединенных кругов, из которых время от времени вырывались дуги и точки. Это не имело ни малейшего сходства с ханьскими иероглифами, и большинство людей вряд ли бы догадались, что это — строка текста.
— Что здесь написано?
Ян Синьчжи развел руками и горько усмехнулся:
— Этим Шисы-лан поставил меня в тупик. Я лишь видел подобное раньше дома, потому и признал письмена шанху, но в том, что именно там написано, я не смыслю ни капли.
Ли Юаньгуй подумал и обратился к Чай Инло:
— Иннян, та моя служанка-ху Фэньдуй все еще в обители? Пусть кто-нибудь позовет ее сюда, пусть опознает.
Вчера, когда они покинули Сяньян, Ли Юаньгуй велел А-Чэню, Фэньдуй и остальным пока не возвращаться во дворец Даань, а тайно ждать его в обители Цзысюй; вечером они уже встретились. Чай Инло согласилась, вышла и приказала позвать хуцзи, которую вскоре и привели.
Черноволосая девушка с двумя узлами-пучками на голове, одетая в халат и штаны, по-прежнему выглядела робкой; войдя, она тут же отвесила поклон. Ли Юаньгуй подозвал ее и спросил, знает ли она письменность ху — эта хуцзи хоть и говорила, что с детства училась ханьской грамоте у матери-ханьки, но все же была дочерью шанху. Если она умела читать и писать, то должна была учиться и письму рода своего отца?
Фэньдуй и впрямь ответила «знаю». Чай Инло указала ей на странную строку узоров, только что очищенную на дне кувшина с лунма. Черноволосая девушка опустилась на колени и, склонив голову, пристально всмотрелась в надпись. Пробежав ее глазами сверху вниз, она негромко произнесла:
— Это имя мастера, которое он вырезал после завершения работы. На танском наречии его можно прочесть как «Паньто». Ниже сказано: «В городе Фуси изготовлена пара золотых кувшинов весом в тридцать статеров».
— Фуси? Столица Туюйхунь? — Хоть Ли Юаньгуй и был готов к подобному, он все же ощутил удивление и азарт. Значит, этот золотой кувшин и впрямь прибыл из Туюйхунь?
— Что такое «статер»? — спросила Чай Инло. Фэньдуй ответила:
— Это название меры веса, которую используют хушан, она примерно соответствует танским «цзиням» и «лянам».
Иными словами, этот золотой кувшин был изготовлен мастером по имени Паньто в столице Туюйхунь, а его вес составлял тридцать «статеров». В землях ханьцев тоже существовал обычай указывать вес после изготовления золотых изделий — в основном для того, чтобы посредники не могли присвоить себе часть драгоценного золота, серебра или меди; в этом не было ничего удивительного. Ли Юаньгуй снова спросил Фэньдуй:
— Ты в своем доме видела много товаров хушан, встречалась ли тебе утварь с подобными узорами? Или, может быть, эта вещь напоминает тебе о чем-то?
