Цянь Фэй с сомнением спросила Ли Ифэя:
— Скажи, я ведь не строила глазки, принимая соблазнительные позы, и не лезла с дурацкими разговорами, пытаясь завязать беседу, так как же такое могло случиться?
Ли Ифэй покосился на нее, приподнял уголок глаза и, хохотнув, сказал:
— Потому что у людей в возрасте плохо со зрением!
Цянь Фэй подняла голову и мрачно посмотрела на него:
— А то, что ты постоянно меня преследуешь, это тогда как понимать?
— Ну так я слепой! — без колебаний ответил Ли Ифэй.
Если бы вокруг не сновало столько народу, Цянь Фэй действительно захотелось бы задрать юбку и в прыжке с разворота ударить ногой, чтобы прикончить этого типа, напрашивающегося на взбучку.
Ли Ифэй, самодовольно кривляясь, придвинулся ближе и по-братски обнял ее за плечи:
— Я тебе так скажу: впредь будь осмотрительнее, держись подальше от этих похотливых старых товарищей, от них слишком сильно разит лекарствами!
Цянь Фэй недоумевала:
— Какими лекарствами?
— Виагрой и всяким таким, — с совершенно серьезным видом сказал Ли Ифэй.
Цянь Фэй резко оттолкнула его:
— Проваливай!
Ли Ифэй продолжал бесстыдствовать:
— А иначе на чем, по-твоему, они работают в сорок-пятьдесят лет? На непобедимой истинной любви?
Цянь Фэй действительно хотелось придушить этого стоящего перед ней наглого, бессовестного упрямца.
— Оставь себе хоть немного добродетели в речах! А то когда тебе стукнет сорок или пятьдесят, и ты сам будешь держаться только на таблетках, не почувствуешь, что сам себе даешь пощечину?!
Ли Ифэй встряхнул головой:
— Я не такой, как остальные, я — вечный двигатель! И моя энергия — это действительно та самая непобедимая истинная любовь к тебе!
Цянь Фэй почувствовала, что тот скудный самолетный обед, что был у нее в желудке, вот-вот выйдет наружу.
Хотя на словах Ли Ифэй и утверждал, что у сорока-пятидесятилетних дяденек плохо со зрением, в душе он на самом деле так не думал.
Его истинной мыслью на самом деле было изумление.
Он изумлялся тому, что чуть было не упустил из виду кое-что прекрасное.
Неизвестно, с каких пор, но эта чертова девчонка вдруг начала источать своеобразное очарование. Это очарование было чем-то средним между девушкой и молодой женщиной: естественное, свежее, теплое, жизнеутверждающее, оно заставляло чувствовать себя невероятно комфортно и вызывало постоянное желание сблизиться с ней. В этот период она, можно сказать, разила наповал мужчин всех возрастов — могла как привлечь наивных юнцов, так и очаровать зрелых дяденек.
Он считал, что ему по-настоящему повезло встретить такой кусок неграненого нефрита, который чем больше шлифуешь, тем ярче он сияет; но в то же время у него постепенно возникло чувство опасности.
Ее достоинства больше не были видны ему одному, их начали замечать и другие мужчины.
Эта дурочка менялась с каждым днем, она становилась стойкой, уверенной в себе, способной. Она больше не была такой, как раньше, когда лишь ради выплаты ипотеки бестолково и пассивно ходила на работу. У неё появилась ясная цель борьбы, и ради достижения этой цели она усердно трудилась, выполняя мужскую работу и ни разу не пожаловавшись на усталость. Такая она с каждым днем становилась все привлекательнее, чем накануне, только, кажется, сама она еще не обнаружила, каким обаянием уже обладает.
Иногда ему и вправду хотелось. Пусть бы она лучше всегда оставалась той пацанкой-домовладелицей, тогда ему не пришлось бы волноваться все сильнее день ото дня, на досуге предаваясь беспорядочным мыслям о том, не появился ли кто-то еще, кто снова разглядел ее достоинства.
