На следующий день Наоми быстро обошла утренних клиентов и решила заехать к Канако, чтобы пообедать вместе. С работы она позвонила заранее, и Канако неожиданно бодрым голосом сказала:
— Да, жду. Приготовлю тебе пасту.
Конечно, она просто старалась держаться, чтобы лишний раз не тревожить Наоми.
Сама Наоми уже вторую ночь толком не спала и даже заработала запор от нервов.
У кондитерской у станции она купила печенье в качестве гостинца и отправилась в квартиру Канако. Та встретила её в дверях, в весеннем платье с цветочным узором, при макияже, с улыбкой. Но хоть припухлость и сошла, синяки на лице ещё оставались, и вид у неё всё равно был болезненный. У Наоми внутри снова поднялась мрачная, давящая тяжесть, мужское насилие вызывало в ней одно лишь отчаяние и отвращение.
Она собиралась уговорить Канако на развод. По родительскому примеру Наоми знала: проблему домашнего насилия сами участники почти никогда не могут решить. Мужчина, поднимающий руку на женщину, — это уже почти безумие. Оставить всё на «их разбирательства» означало бросить жертву на произвол судьбы.
Они ели пасту с аспарагусом и беконом за обеденным столом. Она была приправлена лишь солью и перцем, но вкус выходил почти ресторанный.
— Так ты, по-прежнему, умеешь готовить… — восхитилась Наоми.
Канако не ответила на похвалу и только сказала, слегка улыбнувшись:
— На одну персону готовить лень, а вот на двоих уже хочется. Хорошо, что ты пришла, Наоми.
— У меня мало времени, так что спрашиваю прямо, — сказала Наоми, продолжая есть. — Канако, что ты собираешься делать дальше?
— Что — делать дальше? — переспросила Канако, наматывая пасту на вилку.
— Разводиться ты собираешься или нет?
— Ах… ты про позавчерашнее. Прости, что напугала. Я была не в себе, всё-таки на следующий день после побоев… Вчера вечером я поговорила с Тацуро. Он пообещал, что больше меня не тронет. Наверное, я его прощу… Прости, Наоми, что заставила переживать, но… так вот.
Она опустила глаза. Наоми и так почти знала, что Канако скажет. Если бы у неё была решимость что-то изменить, она бы уже давно ушла. И разговор с мужем, скорее всего, тоже ложь.
— Он извинился, и ты думаешь, что всё? Что не повторится? Это ведь уже не в первый раз, да?
— Но в этот раз он поклялся, что точно больше не поднимет руку…
— Ты этому веришь, Канако?
Та на миг замялась, потом кивнула, будто убеждая саму себя:
— Угу…
— Послушай, надо смотреть правде в глаза. Мужчины, которые бьют женщин, все на словах такие, обещают, клянутся. Тот, кто раз за разом нарушал данное слово, внезапно меняться не будет.
— Но… может, ещё один шанс…
— Канако, это, возможно, трудно, но если ты не разорвёшь всё сейчас, будешь тянуть и потом всё тяжелее станет уйти.
— Не надо, — резко сказала Канако. — Ты говоришь так, будто развод, единственный правильный выход.
— А какой ещё? Нельзя идти на компромисс. Это вопрос всей жизни. Ты правда думаешь, что сможешь жить дальше с мужчиной, который поднял на тебя руку хоть однажды? Пока нет детей, нужно всё решать. А если появятся дети, ты сама будешь прятаться за этим как за оправданием, и увязнешь ещё глубже.
Канако молчала, глядя вниз.
— Кстати, он вообще детей хочет? — спросила Наоми.
— Хочет, но…
— Не стоит надеяться, что появление ребёнка его изменит. Насилие — это своего рода болезнь. Тут нужны другие меры.
— Да…
— Поэтому, пока нет детей, нужно…
— Я… тайком пью таблетки, — тихо сказала Канако.
— Правда? — Наоми одновременно удивилась и почувствовала лёгкое облегчение. Значит, желание защитить себя у неё всё же есть. — Значит, ты всё понимаешь. Что в такой ситуации ребёнок только сильнее привяжет тебя и усложнит развод.
— Не надо так меня укорять…
— Я не укоряю. Я просто… очень за тебя боюсь. Я ночь напролёт думаю, вдруг он снова тебя ударил. Ни есть нормально не могу, ни спать.
— Прости… но…
Они некоторое время молча ели. С южной стороны квартиры виднелся парк, и сакура стояла в полном цвету. Эта квартира была как будто специально создана для молодожёнов. Когда Канако только сюда переехала, она говорила радостно: «Решила взять эту квартиру из-за парка, он прямо перед окнами». Та улыбка теперь казалась далёкой, почти нереальной.
— Знаешь… — наконец сказала Наоми. — Я тебе никогда не рассказывала, но… мой отец тоже был человеком, который поднимает руку.
— Не может быть… — Канако изумлённо застыла с вилкой.
— Правда. Когда я была маленькой, он часто бил маму. А я и сестра… как только всё начиналось, мы до дрожи боялись, обнимались и прятались в детской.
В памяти Наоми всплыло то далёкое: внезапный, ни с того ни с сего взорвавшийся рёв отца. Лицо у него каждый раз менялось на глазах, а щека неизменно начинала судорожно дёргаться.
«Хироми, Наоми, идите наверх», — бледно говорила мать. И сёстры подчинялись.
А потом снизу раздавались отцовские крики и звуки бьющихся предметов…
— Наоми, твои родители развелись?
— Нет, не развелись.
— Насилие прекратилось?
— Наверное… по крайней мере, насколько я помню, с тех пор как я пошла в среднюю школу, мать уже не избивали.
— Тогда, наверное, оно прекратилось.
— Прекратилось… но до этого было слишком долго. Эти воспоминания до сих пор травмируют меня.
— Но если они не развелись, значит, как-то помирились, восстановили отношения… — Канако загорелась интересом. Хотелось хоть немного надежды.
— Нет, в случае моей матери, она не разводилась, потому что не верила, что сможет жить одна. Она всю жизнь была домохозяйкой, у неё не было никаких навыков, и на жизненные бури ей просто не хватало смелости.
— Но… так говорить о своей матери…
— Это факт. Если бы финансовые вопросы были решены, она бы давно ушла.
— Но сейчас они ведь всё ещё супруги?
— Внешне да. Дети уже взрослые и живут отдельно, остались только они вдвоём. Наверное, они растеряны. Отец вышел на пенсию в мэрии и устроился на работу в частный сектор, но работать ему осталось всего несколько лет. А потом, если им придётся проводить вместе целый день… может, разведутся.
Наоми представила себе родителей: отцу шестьдесят один, матери пятьдесят восемь. Они уже совсем постарели. Волосы отца полностью поседели, мать исхудала, её грудь и бёдра уменьшились. Оба страдали дальнозоркостью, мелкий шрифт для них был почти неразборчив. Три года назад, когда сестра вышла замуж и уехала, родительская спальня как-то сама по себе разделилась. Наоми не спрашивала ничего, приняла это как должное. На праздники они приезжали к родителям, но оставшееся время дома всегда казалось неудобным.
— Канако, тебе страшно решиться на развод, правда? — спросила Наоми.
Канако молчала, опустив глаза.
— Я считаю, что другого выхода нет. Нельзя жить с мужчиной, который бьёт женщину и быть счастливой.
Канако всё так же держала взгляд на полу.
— Попробуй сначала обратиться к родителям. Пусть отец пойдёт и потребует объяснений у его семьи.
— Нет. Ни в коем случае, — быстро ответила Канако, поднимая голову.
— Почему?
— Родителей нельзя тревожить.
— Как это «нельзя»? В такой момент…
— Только родители нет. Мои родители слишком добрые, простодушные сельские люди. Они просто растеряются и заболеют.
— Но… — Наоми растерялась. Добросердечным была скорее Канако.
— Я не хочу, чтобы хотя бы родители страдали.
— Ладно. Тогда идём в полицию. Получим справку в больнице и подадим заявление о нападении.
— Это слишком.
— Нет, не слишком. Если сейчас не решиться, потом будет только хуже, и ты увязнешь ещё глубже. Ты думаешь, что сможешь решить это с мужем переговором?
— Не знаю…
— Ложь. Ты сама всё понимаешь.
Наоми, стараясь убедить подругу, понимала её психологическое состояние.
Большинство женщин в мире, столкнувшись с домогательством в поезде, не способны поднять голос. Канако была именно такой. Она боялась конфликта и выбирала терпеть. Наоми ни разу не видела, чтобы Канако всерьёз сердилось и повышала голос.
Взгляд Наоми случайно упал на фото со свадебного путешествия Канако, стоящее на комоде. На снимке её муж Тацуро улыбался, красивый, с холодными глазами, словно идеальный молодой человек. И подумать только, что этот человек может так измениться, и Наоми снова почувствовала страх перед человеческой природой.
— В общем, если в следующий раз он поднимет руку, идём в полицию. Я пойду с тобой, — сказала Наоми.
— Угу… — слабым кивком согласилась Канако.
— Если что-то случится, обязательно звони. Я приеду.
— Спасибо…
Наоми решила, что в крайнем случае придётся самой противостоять Тацуро. Это долг настоящей подруги.
Закончив обед, Наоми направилась обратно на работу. Идя по коридору к выходу, она заметила, что дверь туалета вмята. Наверное, это тоже следы ярости Тацуро. Она представила, как Канако хватают за волосы и вбивают в дверь… Один только взгляд вызывал дрожь. Наоми пожалела, что не стала уточнять у подруги, и промолчала. Пока эта проблема не решена, ей самой будет тяжело находиться в покое.
Когда Канако проводила её до двери, они встретились взглядами, обе слегка наклонились и обнялись.
Повернувшись на каблуках, Наоми вышла из квартиры. Шагая по коридору, её охватило непередаваемое чувство тревоги и растерянности.
Той ночью Наоми позвонила своей старшей сестре Хироми, которая жила недалеко от их родного дома. Хироми вышла замуж за офисного работника в Ниигате, родила ребёнка и стала домохозяйкой. Сейчас она была беременна вторым ребёнком и вела тихую, но счастливую жизнь.
Обычно они редко поддерживали связь, но после откровенного разговора с Канако днём Наоми захотелось узнать о состоянии родителей. Ей было интересно, как сестра видит их сейчас.
О прежнем насилии со стороны отца они никогда не обсуждали. Это было прошлое, о котором старались не вспоминать.
Сначала Наоми завела обычную разговор о делах, чтобы ненавязчиво узнать о родителях, но Хироми отвечала лишь стандартно: «Всё хорошо, держимся». Тогда Наоми решилась спросить прямо:
— Кстати, могу я спросить… Насилие отца прекратилось, да?
— Что ты вдруг такое спрашиваешь? — голос сестры сразу стал тихим.
Наоми вкратце рассказала о ситуации с Канако:,как её подруга, недавно вышедшая замуж, подверглась домашнему насилию.
— Я просто подумала, что может ли это когда-нибудь закончиться…
Сестра долго «хммкала», а затем неожиданно призналась:
— Если честно, после того как ты переехала в Токио, это случалось ещё один раз.
— Когда это было? — удивилась Наоми.
— Кажется, как раз когда я устроилась на работу. Ты была на третьем курсе университета. Я пришла домой, а у мамы распухло лицо, и я подумала: «Ну вот, опять началось…»
Наоми почувствовала, как кровь стыла в жилах. Насилие действительно было болезнью.
— И что дальше?
— Мы уже были взрослыми, я не могла оставить это без внимания. Набравшись смелости, я сделала отцу замечание. Он вскинул глаза и сказал: «Дети, молчите!»
— Ужасно…
— Да, это было всего один раз, и мама попросила не говорить тебе, так что я оставила всё как есть.
— Понятно… То есть сейчас такого нет?
— Думаю, нет. Я стараюсь не думать о них слишком много.
— Почему?
— Ты уехала в Токио, одна, тебе легко. А я рядом, мне нужно показывать детей, ездить на родственные похороны и прочее, каждый месяц приходится бывать дома. Тогда ещё и слушать мамины жалобы…
— Она жалуется?
— Да, на меня. Несправедливо, что олько на меня.
— Прости…
Голос сестры был с оттенком упрёка, но Наоми понимала её. Она сама уехала в Токио не только из-за мечты о городе, но и чтобы уйти от родителей.
— Папа постоянно ругает коллег по новой работе, а мама вынуждена это слушать. Она сбрасывает своё раздражение на меня.
— Ну да, папа мог бы так говорить…
Отец всегда был чрезмерно горд и сплетничал о соседях.
— Знаешь, я переживаю, — сухо сказала Хироми. — А что если мама решит развестись? Понимаю её чувства, ей, наверное, не хочется до конца дней жить, подчиняясь настроению отца. Но если она разведётся и обратится ко мне за поддержкой, я тоже окажусь в трудной ситуации.
Наоми почувствовала тяжесть. Как и сестра, она где-то в глубине души тревожилась об этом.
— У тебя такое ощущение есть?
— Честно говоря, нет. Я не понимаю, о чём думает мама, хотя мы родные. Мне неприятно так говорить о своей матери.
— Да, я тоже не понимаю.
— Наверное, она просто не верит, что сможет жить одной, поэтому всё терпит.
— Да, я тоже так думала.
Обе вздохнули. В этот момент в трубке раздался плач ребёнка.
— Ах, Коэй проснулся. Прости. Когда он спит, он ангел…
— Нет, это я извиняюсь, что звоню так поздно.
— Наоми, приедь на Золотую неделю. Поиграй с нашим Коэем. Он уже стоит самостоятельно, ни за что не держась. Потом пришлю фото.
Раньше Наоми с легкой насмешкой относилась к сестре, интересующейся только модой и путешествиями, но теперь, видя её как мать, полную уверенности и живости, завидовала искренне.
— Ладно, но у меня в универмаге не так просто взять отпуск.
— Тогда приезжай, когда сможешь. Даже в будние дни у нас всё будет в порядке.
— Хорошо, приеду.
Положив трубку, Наоми почувствовала ещё большую тревогу. Родители всё ещё не ладили. Отец совершенно не изменился, а нынешние отношения матери и отца держались только на её терпении.
То, что родители не ладят между собой, настоящее несчастье для ребёнка. Образ счастливой семьи существует лишь в воображении.
Спустя некоторое время сестра прислала фото сына. Волосы уже подросли, а лицо выглядело совсем по-взрослому, настоящий маленький красавец. На щеках непроизвольно появилось тепло, и Наоми улыбнулась. Но вместе с радостью подступила тревога. Сможет ли она когда-нибудь сама стать матерью? Образ этого будущего совершенно не вырисовывался в её воображении.
