Вдали брезжил свет; чем быстрее она бежала, тем дальше он удалялся. Подарки один за другим падали в снег и, едва коснувшись его, исчезали бесследно… С наступлением ночи снег стал пугающе белым, она металась туда-сюда, потеряв направление…
Она резко открыла глаза, Дяо Чжиюй лежал на подушке рядом и смотрел на нее. Небо едва светлело, выражение его лица было не разглядеть.
— Тебе снился сон…
— Угу…
— Кошмар, да?
— Ничего страшного…
Но сон как рукой сняло. Дяо Чжиюй прислонился к изголовью кровати, опустив ресницы:
— Из-за меня чувствуешь себя очень незащищенной, да?
Ху Сю молчала. Галстук лежал на подушке; она подтянула его к себе и намотала на палец. Фарфоровая кукла, упавшая в снег, не разбилась. Просто её больше не найти.
— Я ребёнок из Рабочего поселка. Рабочий поселок, знаешь такое место?
Она замерла…
— На Северо-Востоке было особенно модно называть детей Юй, Пэн, Хан, Синь… Меня это тоже не обошло стороной.
Дяо Чжиюй откинулся на подушку:
— Моя мама в роддоме слушала, как называют детей на соседних койках, и подумала, что у всех одно и то же, скучно. К тому же она надеялась, что в будущем у меня будет меньше тяжелых дум, поэтому для середины имени выбрала иероглиф «Чжи» — «наивный». Она была красивой. В тот год, когда она вышла за моего папу, люди на заводе говорили, что папа нашел себе кинозвезду. Женщины в семейном общежитии с ней не разговаривали. Там были наружные лестницы и длинные коридоры, и если приходилось сталкиваться лицом к лицу, они проходили мимо нее с язвительным видом. С удачей у нее тоже было совсем плохо. В драмтеатре она была актрисой танцевальной драмы, но характер был слишком гордым, с коллективом не ладила, главной роли не получила. А потом завод закрылся, и роль третьей героини тоже исчезла. С тех пор, как я себя помню, мы переехали из семейного общежития к бабушке. Рядом был обанкротившийся трансформаторный завод, внутри целыми днями лаяли две или три огромные овчарки. Дом стоял там особняком: три подъезда, сорок две квартиры. Все семьи жили очень дружно, и красивых женщин там было много. Бабушка увлекалась маджонгом и не особо обращала на меня внимание. Мама приезжала навестить меня на велосипеде по пятницам, а в понедельник уезжала. Дорога за домом была из желтой глины; если не крутить педали изо всех сил, не выедешь, колёса были очень грязными. Я не любил разговаривать и ни с кем не водился, слонялся без дела на первом этаже, каждый день смотрел на собак за железными воротами. Две собаки съели крысиный яд и сдохли. Одну съели люди — и полдома, кто ел собачатину, попали в больницу; другую просто выкинули в вонючую канаву. Мне нечем было заняться, и я каждый день ходил смотреть, как она гниет.
Рассвет понемногу окрашивал потолок. Ху Сю спросила:
— А папа?
— Пил. Остался в семейном общежитии, перебивался случайными заработками, часто дрался с людьми. Когда я его видел, я тоже не мог сдержать гнев. В том доме» мы дрались с верхних этажей до самых нижних. Сейчас думаю, место, где он проработал больше десяти лет, внезапно исчезло, и он, возможно, тоже не знал, что делать… не будем об этом. Девочка, которая мне впервые понравилась, жила как раз над бабушкиной квартирой. Ее звали Цяо Иньхэ, я до сих пор помню. Большие глаза, белая кожа, ноги очень длинные. Она была старше меня на три года. Изредка по выходным можно было увидеть, как она играет в классики во дворе. Она звала меня братец «Арбузная корка» — тогда у меня еще не было двойного века. Мама отправила меня учиться классическим танцам, но мы были в разных танцевальных школах. В последний раз я видел ее, когда учился в первом классе средней ступени, а она — в третьем. Мы столкнулись у входа в туалет, она мне улыбнулась, а следом выбежала одноклассница и, тыча ей в спину пальцем, сказала, что видела ее кружевные трусы из-под джинсов и что она идет на свидание со шпаной не из нашей школы. Она была известным «автобусом»1 — сто юаней за ночь, как и ее мать. Оставшись на второй год, она так и была «девчонкой на одну ночь», а потом… у нее начались проблемы с психикой. Только тогда я узнал, что ее мать привозила ее по выходным, потому что ее спонсор жил как раз над бабушкиной квартирой. В том доме было много красивых женщин. Это было место, где прятались грязь и пороки, и тех, кто искал смерти или жизни ради мужчин, тоже хватало. В старших классах я почувствовал, что танцы — это скучно, да и успеваемость была так себе, поэтому я бросил танцы и занялся делами, подобающими мужчине. Как шпана: драки стенка на стенку, курение, видеосалоны. Я основательно бесился два года. На спартакиаде во втором классе старшей школы я ударил цветочной вазой парня из параллельного класса, да так, что разбил ему голову. Вернувшись из больницы, он привел шестьдесят человек для расправы. Я испугался. Директор помог мне это остановить. А потом… я поступил учиться в Шанхай. Мама снова вышла замуж, живет очень хорошо, у нее новая семья, и я ей не особо нужен.
Галстук в руках Ху Сю сворачивался и разворачивался. Дяо Чжиюй сказал:
— Я говорю тебе это не для того, чтобы обременять, и не чтобы вызвать жалость. Просто хочу сказать: в плане отсутствия чувства безопасности я ничуть не лучше. Я никогда не хотел верить, что кто-то питает ко мне истинные чувства, и не верил в призрачные мечты. Поскольку меня с детства бросали на произвол судьбы, а у девушек, которые мне нравились, был печальный конец, я ничего ни от чего не жду. И я понимаю, что сердечный трепет похож на трепещущий от ужаса кошмар, ведь выбрать не того человека — это как проиграть всё подчистую после крупной ставки. Я высокомерен и самонадеян, любуюсь собой в одиночестве, но так надеюсь, что в людском море найдется кто-то, кто сможет пройти долгий и трудный путь только ради того, чтобы прийти ко мне. Истинная любовь то прячется, то проступает, и мне нужно быть абсолютно уверенным, чтобы осмелиться схватить ее.
- «Автобус» (公交车, Gōngjiāo chē) — сленговое оскорбительное прозвище для доступной женщины, подразумевающее, что «на нее может сесть каждый». ↩︎
