Вскоре мужчина внезапно разжал объятия и, упершись ладонями в её поясницу, с силой толкнул её вперёд.
Жун Шу поспешно обернулась, чтобы посмотреть на него.
Свет огня озарил воду за его спиной, в которой расплывались тонкие нити кровавого тумана.
Гу Чанцзинь открыл рот, издав булькающий звук. Он хотел сказать ей: «Плыви вперёд, не оборачивайся».
В тот миг, когда его губы дрогнули, в глазах потемнело. Силы будто разом покинули его, и тело бесконтрольно начало погружаться на дно. Последним, что запечатлелось в его угасающем сознании, было её лицо, озарённое всполохами огня.
В полузабытьи он вспомнил, как тот страшный пожар на горе Фуюй точно так же освещал лица а-де и а-нян.
Окружённые пламенем, они осыпали его проклятиями, но их глаза говорили: «Живи, Суйгуань-эр, живи во что бы то ни стало. Не смотри, не оборачивайся».
Прежде Гу Чанцзинь не понимал, почему они оставили его одного в этом мире.
Однако в тот миг, когда его веки сомкнулись, он, кажется, постиг то, что чувствовали тогда его а-де и а-нян.
— Жун Чжао-Чжао, живи.
Просто живи, и не нужно оглядываться назад.
В темноте он услышал, как в ушах зазвенел детский голосок.
— Суйгуань-эр, как думаешь, мы умрём?
Яркий свет лился сквозь решётчатое деревянное окно в стене.
В причудливой игре света и тени двое мальчиков примерно одного возраста лежали на кушетке в деревянном доме.
Мальчик, который только что заговорил, выглядел слабым и хрупким. Слегка повернув голову, он посмотрел на соседа и спросил:
— Суйгуань-эр, как думаешь, мы умрём?
— Нет. А-де сказал, что многие выжили после этого поветрия, — мальчик по прозвищу Суйгуань-эр слабо улыбнулся. На его бледном, но благородном лице читалась не по годам твёрдая решимость. — А-де и дядя Ни уже отправились на поиски лекарства. Ни Янь, ты должен верить моему а-де и своему тоже. Они обязательно найдут снадобье, и мы будем жить.
Ободрённый твёрдостью и оптимизмом в его голосе, болезненный мальчик тоже улыбнулся и слабо отозвался: «Мгм». Он крепко сжал спрятанную под одеждой нефритовую подвеску и повторил:
— Мы будем жить.
Гу Чанцзинь резко открыл глаза. Его тело всё ещё погружалось в воду, но чья-то мягкая рука крепко держала его.
Чёрные пряди волос этой гунян разметались в воде. На её маленьком, с ладонь, лице застыло упрямое выражение. Стиснув зубы, она изо всех сил тянула его наверх.
Гу Чанцзинь медленно моргнул, оттолкнулся ногами, подплыл к ней и крепко сжал её ладонь.
Раздался всплеск, и они вдвоём вынырнули на поверхность, жадно глотая воздух.
Жун Шу впилась взглядом в его спину, её голос дрожал:
— Гу Чанцзинь!..
— Я в порядке, — Гу Чанцзинь потянул её к берегу. — Скорее, нужно выбраться на сушу. Те грузовые суда с сосновой смолой столкнулись намеренно, скоро здесь кто-нибудь появится.
Кровь не переставая сочилась из его ран.
Жун Шу смотрела на его бледное, подобное золотистой бумаге лицо1.
В горле у неё будто застрял ком ваты.
Опасаясь, что он снова оттолкнёт её, как мгновение назад, она, забыв о преграде между мужчиной и женщиной, мёртвой хваткой вцепилась в его руку и чётко произнесла каждое слово:
— Гу Чанцзинь, дальше мы пойдём вместе. Пока не придёт подмога, никто не смеет бросать другого.
Сяонянцзы промокла до нитки, её зубы выбивали дробь, а влажные алые губы уже посинели от холода.
Однако её глаза, смотревшие на него, сияли подобно холодным звёздам, и, если присмотреться, в их глубине можно было заметить затаённый гнев.
Она злилась.
Гу Чанцзинь и вправду собирался спрятать её в безопасном месте, а затем увести преследователей за собой.
Эти наёмники-смертники наверняка явились по его душу, а стояли за ними либо семья Ци, либо семья Син. Вдали от него она была бы в безопасности.
Но в этот миг, встретившись с её ясным, полным праведного гнева взглядом, Гу Чанцзинь почувствовал, как что-то внутри него невероятно смягчилось.
— Хорошо, — на его тонких губах промелькнула слабая улыбка. — Пойдём вместе. И никто никого не бросит.
- Лицо цвета золотистой бумаги (面若金纸, miàn ruò jīn zhǐ) — образное описание крайней степени бледности, характерной для тяжёлобольных или раненых людей. ↩︎
