Не дожидаясь ответа лавочника, он бросил эту фразу, развернулся и спустился вниз. Когда Жун Шу опомнилась и выбежала следом, он уже исчез в моросящем осеннем дожде на улице Чанъань.
А тот фонарь он уступил ей.
Жун Шу подумала, что если бы в ту ночь не пошел дождь, если бы она не поднялась в башню Чжайсин, то, скорее всего, не встретила бы Гу Чанцзиня. А если бы они не встретились, то сегодня она, возможно, смогла бы избежать этой смертельной участи.
Как жаль, но в ночь Праздника середины осени девятнадцатого года эры Цзяю на улице Чанъань в Шанцзине все же прошел дождь.
С тех пор Жун Шу полюбила ночи Праздника середины осени в столице, да так сильно, что позже, назначая дату свадьбы, упрямо выбрала именно пятнадцатый день восьмого месяца.
В полнолуние Праздника середины осени двадцатого года эры Цзяю Жун Шу вышла замуж за Гу Чанцзиня.
Она до сих пор помнила, как перед тем, как она покинула отчий дом, мать говорила ей: Гу Чанцзинь с детства остался без отца, и только благодаря его матери, прикованной к постели, которая каждым стежком зарабатывала ему на учебу, появился нынешний чжуанъюань Гу, заставивший сиять притолоку их ворот («прославить своих предков»).
— Сяолан из семьи Гу одинок, в детстве он хлебнул немало горя. Чжао-Чжао, раз уж ты всем сердцем хочешь выйти за него, то должна относиться к нему со всей душой и почитать его мать. Только так ты сможешь заслужить его уважение.
Она с улыбкой согласилась, пообещав, что будет добра к Гу Чанцзиню.
За три года брака каждую одежду, которую носил Гу Чанцзинь, и каждый кусочек пищи, который он съедал, она делала своими руками. Можно сказать, она заботилась о нем с предельной тщательностью.
Когда он ночами сидел за документами, она всегда согревала для него чашку чая и оставляла зажженным ночник, ожидая, когда он ляжет спать. Когда он ни свет ни заря уходил ко двору, она, такая любительница поспать, всегда боролась с дремотой и вставала, чтобы помочь ему одеться.
Любить — значит отдавать всего себя заботе о любимом. Жун Шу считала, что справилась с этим.
Но она так и не смогла согреть его сердце.
Жун Шу полагала, что Гу Чанцзинь от природы холоден и бесстрастен, и никак не могла предположить, что у такого человека, как он, тоже может быть нежность, глубоко спрятанная в сердце для кого-то одного.
Знай она, что в его сердце уже давно есть та, с кем он хотел бы провести всю жизнь, разве вышла бы она за него?
Шум дождя постепенно стихал, вокруг становилось все тише.
Жун Шу кашлянула несколько раз. Темная, почти пурпурная кровь густыми сгустками сочилась из уголков ее губ и глаз, но она этого не замечала. Ее некогда черные ясные глаза постепенно теряли фокус и блеск.
Пронзающая сердце и грызущая кости боль давно поглотила ее пять чувств; она ничего не видела и ничего не слышала, осталась лишь бескрайняя боль.
Она уставилась в одну точку в пустоте, и в забытьи ей показалось, что она видит смутный силуэт.
Этот силуэт был стройным и прямым; скрытый во тьме, он был озарен лишь несколькими тусклыми отблесками света.
Она вспомнила: это была спина уходящего Гу Чанцзиня в башне Чжайсин.
Жун Шу вдруг улыбнулась.
Даже если это была иллюзия, подобная цветку в зеркале или луне в воде, она видела лишь его спину. Два месяца назад, в ту ночь, когда она пришла умолять его, он оставил ей лишь свой решительно удаляющийся силуэт.
— Ну и ладно, — с улыбкой произнесла она. — На самом деле я знаю: ты всегда меня ненавидел. Но, Гу Чанцзинь, когда я выходила за тебя, я не знала, что твое сердце принадлежит ей. Моя мама отослала ее только ради меня. Если хочешь ненавидеть, ненавидь только меня одну, хорошо? Во всем виновата лишь я. Я потревожила тебя тогда, заставив вас разлучиться на три года. Теперь я возвращаю ей место законной жены и отдаю тебе свою жизнь в уплату. Прошу лишь об одном: подними высоко свою благородную руку1, позволь моей маме благополучно добраться до Сучжоу и дай ей спокойно прожить остаток дней.
Беспокойство, терзавшее сердце Жун Шу, постепенно рассеялось вместе со сказанными словами.
У них с Гу Чанцзинем не должно было быть ничего общего; это она настояла на браке, который ей не принадлежал.
Жун Шу не жалела о том, что этот брак не задался с самого начала и плохо закончился. Она жалела лишь о том, что больше не сможет заботиться о матери.
Когда она родилась, все говорили, что она приносит несчастье. Даже среди близких родственников хватало тех, кто испытывал к ней неприязнь и отвращение.
И только мама всегда любила и защищала ее.
Жун Шу закрыла глаза, словно снова вернулась в то время, когда ей было четыре года.
Март в управе Янчжоу. Цвет гор подобен подведённым бровям красавицы, а сияние цветов — румянцу на щеках.
Она лежала, прижавшись к груди матери, пока маленькая лодка покачивалась в весенних водах. Мать нежно гладила ее по лбу и спрашивала: «Голова у нашей Чжао-Чжао всё ещё болит?»
Жун Шу хотела с улыбкой ответить: «Не болит».
Она с детства боялась боли, но все-таки была законной старшей дочерью Чэнань-хоу, и в ней была упрямая жилка. Как бы ни было больно, она не признавалась. Всю жизнь только перед матерью она могла дать волю чувствам и пожаловаться на боль.
Жун Шу улыбалась, но из глаз ее полились слезы. В конце концов она не выдержала и тихо прошептала:
— Мама, Чжао-Чжао так больно.
Ливень лил стеной. Брызги, отскакивая от зеленой черепицы на крыше, поднимали клубы легкой дымки.
Резной фонарь, сорванный свирепым ветром, несколько раз перекатился по земле; бледно-желтая бумага медленно намокла под дождем, и слабый, с горошину, огонек внутри с тихим звуком погас.
В тот миг, когда огонь погас, тихий, словно писк комара, шепот Жун Шу «больно» тоже потонул в шуме ветра и дождя. В комнате постепенно воцарилась тишина, лишь тусклый свет с неба вытягивал две длинные-длинные тени.
- Поднять высоко благородную руку (Gāo tái guì shǒu) — идиома, означающая просьбу проявить снисхождение или милосердие. ↩︎
