В мягком свете бумажных фонарей и дрожащих свечей Ся Цзинши сидел неподвижно за столом, бессознательно считая, как капля за каплей стекает время, отбиваемое ночными часами.
В тот миг, когда огромное бревно с треском рухнуло, Сяо Вэйжань изо всех сил оттолкнул его в сторону. Сам Ся Цзинши отделался лишь несколькими ссадинами, а Сяо Вэйжань оказался придавлен к земле тяжёлым стволом. Ранен он был тяжело, и до сих пор не пришёл в себя. Но лекарь уверял, что внутренних повреждений много, но жизнь вне опасности, нужно лишь лежать спокойно, и с течением времени силы вернутся.
Оборванную верёвку уже нашли. На первый взгляд она была старой, выгоревшей, растрёпанной, явно давно тронутой солнцем и ветром. Место разрыва неровное, без следов пореза или подпала, ничего не указывало на злой умысел. Но мастер, отвечавший за лесоматериалы, божился, что при получении брёвен использовал только новые канаты.
Значит… их подменили?
Если это не случайность, то кто и зачем?
Ся Цзинши устало провёл рукой по лбу, встал и распахнул наполовину закрытое окно. В комнату хлынул прохладный ночной ветер, приглушённо шелестя бумагами на столе.
Помимо ранения Сяо Вэйжаня, его тревожило другое: слишком тесные связи Фэн Сиян с придворными в имперской столице. Если бы не необходимость лично предстать перед императором, он бы за всю жизнь больше не переступил порог этого города. Он планировал сразу после перезахоронения матери Исяо покинуть столицу и вернуться в Лучэн, но теперь, глядя на состояние Вэйжаня, он понимал, что раньше, чем через месяц, выехать не удастся.
«Лишь бы за это время не случилось что-то ещё…» — подумал он, и в груди стало тяжело.
Небо только-только серело, когда по большой дороге у стен Священного города Цзиньсю промчался всадник. Лошадь бежала во весь опор, из ноздрей вырывались густые клубы белой пены, она была изнурена до предела.
С тех пор, как пересёк границу Цзиньсю, Нин Фэй оставил своих четырёх помощников далеко позади. На каждой пограничной станции он менял коня, пополнял запас воды и сухого пайка, и так, без отдыха, менее чем за десять дней добрался до столицы.
Вдалеке показались стены внешнего города. Нин Фэй, сжав зубы, хлестнул коня по крупу и, подняв тучу пыли, помчался к воротам.
— Открывайте! — спрыгнув с седла, он провёл рукой по лицу, стирая пот, смешанный с утренней росой, и, колотя в створку ворот, громко крикнул:
— Эй, кто сегодня на дежурстве? Открывайте, братья!
— Ещё темно, чего орёшь-то? — сонно откликнулся с башни офицер, высунув голову.
Узнав Нин Фэя, он сразу проснулся:
— Ах, генерал Нин! Вы вернулись! — и, не дожидаясь ответа, скрылся за зубцами стены.
Через минуту послышался грохот падающего засовa, створки ворот распахнулись, и несколько стражников с младшим офицером вышли навстречу.
— Генерал Нин, вы и вправду молниеносны! — воскликнул младший офицер. — Я думал, раньше двух недель вы точно не доберётесь… Э? А где остальные?
— Я вернулся раньше, — коротко бросил Нин Фэй, не теряя времени.
Он вскочил на коня и на ходу спросил:
— Как здоровье Его Высочества? Где он сейчас?
— С князем Чженнаня всё в порядке, — улыбнулся младший офицер. — Разумеется, Его Высочество размещён во дворце Миндэ…
— Спасибо! — бросил Нин Фэй через плечо и сорвался галопом, эхо от копыт гулко разносилось по пустым улицам, ясное и пронзительное, как звон клинка.
— «Спасибо», слышал? — хмыкнул младший офицер, подмигнув товарищам.
— Сам генерал нас благодарит! Вот уж не зря стояли эти дни на посту!
Фэн Суйгэ полулежал в углу экипажа, опершись на мягкие подушки. На его коленях покоилась уснувшая Фу Исяо. Он бережно откинул прядь, соскользнувшую на её щеку, и, задумчиво, словно не замечая, стал перебирать тонкие кончики волос.
Так же близко он смотрел на неё и в ту весеннюю ночь, когда похитил её. Только тогда перед ним было лицо — спокойное, безмятежное, словно отражение лунного света в пруду. А теперь, даже во сне, её брови слабо дрожали, и вся она казалась иной, не той, что днём горит, как пламя, а хрупкой, уставшей, с какой-то глубокой, тихой печалью. Красивая и одинокая.
Колёса подпрыгнули на яме, и повозка глухо качнулась. Исяо тут же вздрогнула и приоткрыла глаза. Он успокаивающе похлопал её по плечу и шепнул:
— Ничего, спи… всё хорошо.
Она не сразу поняла, где находится, улыбнулась рассеянно, перевернулась на бок и снова уснула.
По настоянию Исяо, Сюэин перебралась в тот же экипаж. Но каждую ночь Исяо неизменно вставала и караулила, не смыкая глаз до рассвета. И только когда стража уже поднималась, она, уставшая, забиралась к Фэн Суйгэ, чтобы урвать хоть немного сна у него на коленях.
Он невольно провёл пальцем по её глазам, под ними легли тени от бессонных ночей. Когда-то он спросил, почему она так упрямо не доверяет никому и сама стережёт Сюэин. Она помолчала, и сказала всего два слова: «Я боюсь».
Да, она боялась.
Боялась, что если хоть на миг ослабит бдительность, Сюэин снова исчезнет прямо у неё на глазах. Если с той случится хоть что-то, эта вина сожжёт Исяо дотла.
А он… он не хотел больше видеть в её взгляде то мёртвое, пустое безмолвие, которое было когда-то. То был лишь сосуд без души — не Фу Исяо. Как он сам сказал: ему, сыну своего отца, вассалу и будущему государю, во многом оставалось только бессильно смотреть. Упрямство отца и его жестокие решения всегда ложились на его совесть, в особенности, история с Исяо.
Если бы в тот день он не увёз её в Суша, если бы не втянул в этот жестокий водоворот дворцовой жизни, возможно, сейчас она бы где-то жила спокойно, смеялась бы, дышала свободно… А не жила, насторожённая, словно зверь, ожидающий удара с любой стороны.
И всё же, он не сожалел. Потому что, не увези он её тогда, разве смог бы сейчас вот так сидеть рядом, смотреть, как она спит, и ждать, когда она снова откроет глаза и улыбнётся?
Он пытался хоть чем-то искупить вину за своего отца. Он надеялся, что однажды тот поймёт, что скрывается в сердце Исяо, а она — простит его упрямство и холод. Что между ними не останется больше ни вражды, ни боли.
Вот только никто не знал, сколько ещё нужно прожить, чтобы настал тот день.
