После ухода Гунсунь Иня Се Чжэн в молчании сидел перед низким столиком.
Волосы после купания он не вытер, и мокрые пряди одна за другой падали на лоб. Высокая переносица отбрасывала тень в свете свечи, тонкие губы были плотно сжаты, что придавало лицу упрямое и суровое выражение.
Длинными пальцами он взял того уродливо-милого и горделивого деревянного человечка и, долго разглядывая его, дважды слегка провёл подушечкой пальца по поверхности.
Под столиком лежал большой свёрток, который личные воины привезли из Яньчжоу.
Он развязал узлы. Внутри были две смены одежды, ни разу не надеванные прошитые сапоги с короткими голенищами и пакет конфет чэньпи.
Это был тот самый свёрток, который Фань Чанъюй когда-то просила плотника Чжао передать ему.
Из-за дождливой погоды вещи внутри пропитались лёгкой сыростью.
Се Чжэн развернул промасленную бумагу, в которую были завернуты конфеты чэньпи, сладости внутри немного подтаяли, а некоторые и вовсе слиплись.
Словно не замечая этого, он взял одну и положил в рот. Он не стал ждать, пока конфета медленно растает, а сразу разгрыз её и проглотил.
Проглотив одну, он взял следующую и продолжил жевать.
На языке растекалась лишь сладко-кислая горечь чэньпи.
Под конец сладость почти не чувствовалась, оставались лишь кислота и горечь.
Шёл проливной ночной дождь. Огонёк светильника, подобный бобу1, преграждал путь холоду, напоенному влагой из-за стен шатра.
Фань Чанъюй сидела на кровати, скрестив ноги, и безучастно смотрела на стоящий рядом пустой сундук.
Всю одежду она уже выложила на кровать, но так и не нашла того грубо вырезанного деревянного человечка.
Хотя в этом военном шатре она жила одна, иногда она приглашала сюда своих шичжанов (командиров десяти) и учанов (командиров пяти) для обсуждения дел, поэтому свои личные вещи она всегда убирала тщательно.
Сменную одежду она хранила в сундуке, а куклу вырезала в свободное время, после чего убирала в тот же ящик.
Раньше, когда она в спешке переоделась, чтобы пойти к Хэ Цзиньюаню, она ничего не заметила.
Теперь же, в ночной тишине, ей захотелось достать человечка и дорезать его поаккуратнее, но найти его не удалось.
Снаружи послышались шаги, а затем звук складываемого бумажного зонта. Через мгновение Чжао-данян, держа в одной руке стекающий водой зонт, а в другой чашу с лекарством, локтем отодвинула полог и вошла, ворча:
— Ну и дождина, страшно смотреть!
Она прислонила зонт к краю шатра и направилась к Фань Чанъюй. Увидев разбросанную одежду, она невольно спросила:
— Отчего это ты все вещи достала?
Фань Чанъюй вспомнила, что последние два дня, пока она была без сознания, Чжао-данян заботилась о её быте, и поспешила спросить:
— Данян, когда ты прибирала мои вещи, не видела ли в сундуке деревянного человечка?
Чжао-данян покачала головой:
— Не видела я никакого деревянного человечка.
Заметив её расстроенный вид, она добавила:
— Что случилось?
Фань Чанъюй лишь покачала головой. В свете свечи её тёмные, блестящие и похожие на плоды абрикоса глаза казались растерянными и печальными.
Как же так, почему человечек вдруг исчез?
Хотя Се У и был её личным воином, он никогда бы не позволил себе трогать её личные вещи.
За те два дня, что она была в беспамятстве, в шатёр заходил только Се Чжэн, притворявшийся Се У.
Это он забрал человечка?
Чжао-данян сказала:
— Выпей сначала лекарство, пока горячее, мне ещё нужно вернуться к Чжао-шу, помочь ему заварить ещё снадобий.
Раны на руках Фань Чанъюй ещё не зажили, поэтому Чжао-данян последние дни оставалась в лагере, чтобы присматривать за ней. Днём, когда выдавалось свободное время, она шла к лекарям помогать с отварами или стирать одежду тяжелораненых воинов.
После этой битвы потери в армии были велики, и даже плотника Чжао, который был ветеринаром, призвали делать перевязки и лечить раненых.
Поначалу он сильно переживал, боясь, что из-за недостатка мастерства навредит воинам. Но потом обнаружил, что новые лекари, нанятые специально для спасения раненых, разбираются в свойствах трав и рецептах даже хуже него.
Расспросив их, он узнал, что это были деревенские знахари, а некоторые и вовсе просто сборщики трав. От этого плотнику Чжао стало не по себе.
Но он понимал, что иного выхода нет: раненых тысячи, а кадровых военных врачей — считанные единицы. Многим требовалась немедленная помощь, и лекари просто не успевали.
Пришлось созывать из окрестностей всех, кто хоть немного смыслил в медицине. Каким бы ни было их мастерство, лечить хоть как-то лучше, чем не лечить совсем.
Опираясь на свой опыт спасения Се Чжэна, когда тот был тяжело ранен, плотник Чжао успешно выходил немало воинов, и его официально повысили до военного лекаря.
В армии к лекарям всегда относились с почтением, поэтому плотнику Чжао больше не нужно было заниматься столярным делом или лечить скот, и у него появился собственный отдельный шатёр.
Чанъюй пришла в себя. Предыдущие две ночи, пока она была без сознания, Чжао-данян от безысходности не отходила от неё ни на шаг. Теперь же она очнулась, и такая опека была уже ни к чему. Приняв чашу с лекарством, она сказала:
— На улице ливень, в лагере темень непроглядная, идти будет трудно. Я попрошу Сяо У проводить тебя. Когда закончишь дела, ложись отдыхать у Чжао-шу, не возвращайся ко мне.
Её шатёр находился на приличном расстоянии от лагеря раненых, и пожилому человеку было тяжело бегать туда-сюда.
Фань Чанъюй понимала желание Чжао-данян помочь раненым воинам.
Сын супругов Чжао погиб на поле боя много лет назад. Оказавшись в лагере и видя раненых бойцов, она, вероятно, вспоминала о нём и даже однажды расплакалась. Она относилась к этим воинам как к собственным детям, хлопотала вокруг них и не могла присесть ни на минуту.
Возможно, она хотела восполнить то, чего не смогла сделать тогда, когда узнала о гибели сына, но была бессильна помочь.
Чжао-данян, однако, всё ещё беспокоилась:
— А тебе одной ночью будет удобно?
Чанъюй, держа чашу, ответила:
— На руках лишь кожа да меридианы повреждены, кости целы, так что ничего страшного.
Чжао-данян поколебалась и согласилась:
— Ладно. Если тебе что понадобится, просто скажи Сяо У, пусть позовёт меня.
Фань Чанъюй кивнула и позвала Се У, чтобы тот проводил Чжао-данян к плотнику Чжао.
Полог шатра снова закрылся, отсекая шум дождя и бескрайнюю тьму. Фань Чанъюй затихла.
Она держала чашу с лекарством, и когда склонила голову, капля воды, казалось, упала в чёрное варево, пустив круги по поверхности.
Она выпила всё до капли, не обращая внимания на то, что горечь вызвала спазм в желудке. Поставив чашу на низкую скамью у изголовья, она запихнула одежду обратно в сундук, завернулась в тонкое одеяло и уснула, накрывшись с головой.
Весть о разгроме и гибели Чансинь-вана достигла Цзинчэна, и лишь через полмесяца в Чунчжоу прибыл императорский посланник с указом о награждении.
Когда посланник въезжал в лагерь, Фань Чанъюй была единственной в строю встречающих, чей воинский чин был ниже офицера.
Прибытие императорского указа приравнивалось к личному визиту государя, поэтому все гражданские и военные чиновники обязаны были быть в парадном облачении.
Хэ Цзиньюань, чьи раны ещё не затянулись, превозмогая боль, облачился в тяжёлые доспехи и вывел своих подчинённых к воротам главного лагеря. Он так исхудал, что скулы на лице резко выступали, щёки ввалились, а кожа приобрела серый, болезненный оттенок. Видя это, его военачальники не могли сдержать сострадания.
На сердце у Фань Чанъюй тоже было тяжело. Хэ Цзиньюань страдал не только от ран, нанесённых стрелами. Во время схватки с Чансинь-ваном он закрыл собой Тан Пэйи, приняв на себя удар копья, что повредило внутренние органы. Именно поэтому его состояние никак не улучшалось.
- Огонёк светильника, подобный бобу (一豆灯火, yī dòu dēnghuǒ) — образное описание крошечного пламени свечи или масляной лампы. ↩︎
Ждем продолжения! А Се Чжэн не так то прост. Сказать, что не может любить и действительно разлюбить разные вещи. Чего только стоит, что он забрал деревянного человечка и те самые кисло-сладкие конфетки