Не дождавшись ответа Фань Чанъюй, он сам по себе тихо рассмеялся:
— Ли Хуайань, верно?
Он отсёк одно ухо евнуху, оглашавшему указ, так что тот в панике сбежал обратно в Цзинчэн, даже не развернув императорский указ.
Маленький император дорожил лицом, так что он непременно замял бы это дело.
Поскольку императорский указ не был оглашён, его так называемый дарованный брак со старшей принцессой оставался лишь тем, что называют «ловить ветер и хватать тени»1.
В Цзинчэне вести об этом ещё не успели разойтись, и то, что она, находясь далеко на северо-западе, узнала о дарованном браке, могло случиться только через Ли Хуайаня.
Фань Чанъюй на мгновение оторопела от исходившей от него свирепости, но тут же прямо посмотрела ему в глаза и произнесла:
— Не имеет значения, кто мне об этом сообщил. Раз ты уже связан брачным обязательством, тебе не следовало говорить мне подобные слова. За кого ты меня принимаешь? И за что ты принимаешь то «прошлое», о котором твердишь?
В делах чувств она всегда была медлительной, но на последней фразе ощутила лишь острую, горестную боль в сердце, а в глазах защипало от слёз.
В её сердце он всегда оставался прекрасным человеком. Даже если из-за вражды отцов в будущем им суждено было разойтись в разные стороны, она желала ему благополучия в этой жизни, чтобы он по-прежнему вызывал восхищение у тысяч людей, оставаясь Уань-хоу, чьи воинские подвиги прославлены, а мощь потрясает четыре моря.
Пусть вещи прежние, а люди изменились, она не хотела, чтобы кто-либо разрушил ту прошлую красоту.
Даже ему это не дозволено!
Се Чжэн, выслушав этот упрёк Фань Чанъюй, замер, его свирепость улеглась, и он на мгновение впал в забытьё.
Солнце поднялось выше, и туда, где он стоял, сквозь решётчатое окно косо пролилась горсть утреннего света, позолотив половину его профиля, словно выточенного из нефрита. Густые длинные ресницы полуопустились, и на краткий миг показалось, что он чист, точно дитя.
Прошло много времени, прежде чем он снова поднял голову и посмотрел на Чанъюй. В его глазах из-за бессонной ночи проступило множество кровавых прожилок. Лицо его казалось спокойным, но от этого спокойствия становилось лишь страшнее.
Когда он шагнул вперёд, Чанъюй инстинктивно отступила, но она и так стояла перед кроватью, поэтому сразу же ударилась спиной о столбик кровати.
Весь испуг в её глазах и мгновенная растерянность предстали перед взором того, кто шёл к ней против света.
На лице Се Чжэна по-прежнему не было видно ни тени эмоций. Он лишь протянул испачканную в крови руку, обхватил лицо Фань Чанъюй, чуть склонил голову, чтобы их взгляды встретились, и тихо посмотрел на неё глазами, которые словно затянуло кровавой паутиной:
— А Ли Хуайань не сказал тебе, что я отсёк ухо евнуху, привёзшему указ, и заставил его убираться в Цзинчэн, так и не огласив волю императора?
Фань Чанъюй застыла.
Он осторожно погладил её щёку окровавленным пальцем и тихо спросил:
— Когда мы снова встретились в Лучэне, ты во всём старалась отдалиться от меня именно потому, что Ли Хуайань рассказал тебе об этом, верно?
В горле Фань Чанъюй встал ком, она не могла вымолвить ни слова, лишь крупные, как бобы, слёзы катились из её глаз.
Се Чжэн стёр их большим пальцем и вполголоса утешил:
— Не плачь.
Он был нежен, как и прежде.
Фань Чанъюй задыхалась от сжимающей сердце печали. Слёзы катились градом, она смотрела на Се Чжэна почти умоляюще:
— Не надо… Се Чжэн, не делай так…
Её сердце не было каменным. Ей потребовалось очень много времени, чтобы залечить раны на нём, и только тогда при встрече с ним боль перестала раздирать сердце и лёгкие.
Она не хотела, чтобы в его нежности те раны, от боли в которых она дрожала по ночам, открылись вновь.
Если им двоим не суждено прийти к какому-то итогу, если в его жизни лежит тяжкая боль, а в её — несправедливость, она обязана идти вперёд.
Даже если ей переломают кости, она будет ползти, шаг за шагом ползти к той истине.
Видя её такой, Се Чжэн ещё сильнее налился багрянцем в глазах.
Он обнял её за плечи, склонил голову и слегка прикоснулся лбом к её лбу, упрямо спрашивая:
— Фань Чанъюй, давай будем как прежде, хорошо?
«Как прежде».
Эти слова вновь прозвучали для Фань Чанъюй, и кроме горечи в сердце, она ощутила лишь бессилие перед лицом судьбы.
Она изо всех сил сдерживала эмоции:
— Неужели тебя больше не заботит правда о деле Цзиньчжоу?
После этих слов между ними снова повисла мёртвая тишина.
Фань Чанъюй чувствовала, как его руки, сжимавшие её плечи, стали сильнее, а кровь, сочившаяся из его пальцев, окрасила её одежду.
Они были слишком близко, и даже запах крови не мог скрыть исходивший от него чистый аромат с лёгкой примесью мыльного корня.
Вероятно, это был самый близкий миг, на который она могла к нему подступиться.
Чанъюй с горечью закрыла глаза, стараясь сдержать дрожащее дыхание в окутавшем её аромате.
Но тут у самого её уха раздался охрипший голос:
— Больше не заботит.
Усталый и надломленный, голос этот словно принадлежал человеку, принявшему решение в потоках крови, а звучавшая в нём решимость поставить всё на одну карту.
Зрачки Фань Чанъюй дрогнули, перед глазами всё расплылось от слёз. Она изо всех сил широко раскрыла глаза, желая ясно увидеть человека перед собой, и, всхлипывая, спросила:
— Ты хоть понимаешь, что говоришь?
В налитых кровью глазах Се Чжэна тоже плескалась мука. Он внезапно, с неистовой силой, прижал её к себе, уткнувшись подбородком в её висок, и хрипло выдавил:
— Тогда что мне делать?
— Фань Чанъюй, скажи мне, что я могу сделать?
Он в ярости терял самообладание, вопрошая её, выставляя напоказ свою истерзанную душу, словно загнанный в угол зверь.
Влага, капавшая с его подбородка, намочила волосы Фань Чанъюй у виска, обжигая её кожу.
— Я пытался оставить тебя, использовал все способы, какие мог, но у меня правда больше нет сил…
Он сжимал её в объятиях так крепко, но всё его тело неудержимо дрожало.
Словно утопающий, ухватившийся за спасительный обломок дерева.
- «Ловить ветер и хватать тени» (捕风捉影, bǔ fēng zhuō yǐng) — заниматься беспочвенными слухами, не имея под собой оснований ↩︎
