Когда Ци Минь ещё был тем не ведающим ни забот, ни печалей старшим императорским внуком в Дунгуне (Восточном дворце), все его думы за день сводились лишь к тому, как выполнить заданные отцом уроки, а единственной тревогой было — как бы так приласкаться к матери, чтобы подольше поиграть в цзэцзюй1.
Когда в Цзинчэн пришло известие о падении города Цзиньчжоу и гибели отца, та видимость покоя, что поддерживалась в Дунгуне, была окончательно разрушена.
Отец умер, и Ци Минь был глубоко опечалён, но печаль его а-нян, казалось, была намного глубже и тяжелее.
В Дунгуне один за другим продолжали умирать люди.
Кэцины отца часто тайно приходили в Дунгун, чтобы обсудить с нян-матерью важные дела, и всякий раз, когда она провожала этих людей, взгляд, которым она смотрела на него, становился всё более мрачным.
Он был ещё слишком мал и не понимал, что всё это значит, но по ночам а-нян, оберегая его сон, часто не смыкала глаз до самого утра.
Даже если она погружалась в неглубокую дрему, малейшего движения сына во сне было достаточно, чтобы она вздрогнула и проснулась. Она всегда сжимала его в очень крепких объятиях, шепча: «Я обязательно сделаю так, чтобы он выжил», и слёзы невольно заливали её лицо.
В тот год ему было всего четыре или пять лет. Думая, что а-нян горюет из-за смерти отца, он легонько похлопывал её по плечу и говорил, что защитит её, когда вырастет, но от этих слов она начинала плакать ещё сильнее.
Лишь когда в Дунгуне разбушевался великий пожар, он осознал, что именно планировала его а-нян.
Зарево от горящих вдали дворцов окрасило его глаза в красный цвет, а его самого а-нян собственноручно вжала в жаровню с углями. Жар огня был таким сильным, что судорожная боль пронзала даже щели в костях. Он кричал и рыдал до тех пор, пока из горла не перестал выходить хоть какой-то звук.
А-нян плакала у его уха, повторяя: «Ты обязательно должен выжить», но в тот момент в его голове была лишь одна мысль: слишком больно, жить слишком больно, лучше бы он умер.
От муки он был близок к обмороку, невыносимый жар на лице, казалось, проникал в самый мозг, обжигая его изнутри.
Когда оставленная отцом теневая стража на руках уносила его в безопасное место, он, прижавшись к плечу охранника, видел, как а-нян опрокинула жаровню. Языки пламени быстро лизнули свисающую со стола скатерть, а затем а-нян подняла подсвечник и подожгла слой за слоем висящие в главном зале занавеси.
Огонь медленно поглотил весь дворец. Он уже был не в силах издать ни звука от боли, лишь бессознательно протянул руку в сторону а-нян, желая спасти её, но а-нян в пламени огня лишь нежно улыбалась ему. Из-за расстояния он не слышал её слов, но по движению губ смутно разобрал: «Живи».
Когда он снова пришёл в себя, то оказался в совершенно незнакомом месте. Ему по-прежнему было очень больно, болело всё тело, а особенно лицо и голова — словно под кожей горел неистовый огонь. Боль была такой невыносимой, что он готов был биться головой о столб, пока не брызнет кровь, а в глазах всё расплывалось.
Сознание его было спутанным, он лишь бессознательно и слабо звал:
— А-нян.
Но на этот раз не было ни тёплых объятий, ни ласковой руки, чтобы утешить его.
Среди множества шумных и чужих голосов он услышал чей-то плачущий голос:
— Бедный Хуай-гэ-эр, Тайцзи-фужэнь больше нет…
Позже те люди ушли, и остался лишь один человек, который сидел у кровати и держал его за руку. Тот негромко произнёс:
— Ваше Высочество, я Лань-ши, раньше служила Тайцзи-фужэнь. Она доверила вас мне. Отныне ваша мать — не Тайцзи-фужэнь, а Чансинь-ванфэй. В этом Чансинь-ванфу, кроме меня, не верьте никому, я буду защищать вас.
Ему всё ещё было больно, из уголков глаз катились капли, подобные раскалённой лаве, затекая в волосы у висков. Там, где пролегал след слёз, опалённая кожа горела ещё сильнее.
Он услышал, как тот же голос продолжал мягко:
— Не плачь.
Ци Минь и сам не знал, плакал ли он от боли или от того, что его а-нян погибла в великом пожаре. Он чувствовал лишь невыносимую, всепоглощающую боль, которая пропитывала его насквозь= и снаружи, и внутри…
Рука, сжимавшая его ладонь, тоже была тёплой, но совсем не походила на руку а-нян.
С тех пор у него не стало не только отца, но и матери.
Из-за ожогов и того, что последним его воспоминанием было погребение а-нян в море огня, Ци Минь, едва к его глазам вернулась способность видеть, стал панически бояться пламени.
Стоило по ночам зажечь в комнате свечи, как он начинал истерически кричать, круша и ломая всё, что попадалось под руку.
С тех пор в его дворе с наступлением сумерек воцарялась непроглядная тьма. Слуги, боясь потревожить его, не смели издать ни звука при ходьбе. Место, где он жил, стало напоминать обитель мертвецов.
Всё горячее вызывало у него ужас. Еду и отвары он пил только холодными, даже вода для умывания и купания обязательно должна была быть ледяной.
Он предпочитал простудиться до озноба, лишь бы не прикасаться ни к чему тёплому.
В течение бесчисленных дней и ночей после потери а-нян он стал таким же, какой была она в Дунгуне: не мог спать, просыпаясь от любого завывания ветра за окном.
Его нервы всегда были натянуты до предела, одно время он даже боялся засыпать, страшился, что во сне в бреду может что-нибудь выболтать.
Позже раны немного затянулись, и круги белых бинтов, которыми он был обмотан, позволили снять. Служанка, пришедшая подать воду для умывания, вскрикнула от ужаса и выронила таз.
Старая момо вошла посмотреть, что случилось, и при виде него у неё тоже подкосились ноги.
В итоге тётя Лань прикрикнула на них и выгнала прочь, сама принявшись прислуживать ему при умывании.
Все предметы в доме, способные отражать свет, были убраны. Он не знал, как выглядит, но шрамы от ожогов на руках, покрытые бугристыми, неровными участками алого мяса, и впрямь были уродливы и отвратительны.
Мачеха — младшая сестра его «матери», вышедшая замуж в ванфу, — навестила его один раз. Она испугалась настолько, что не посмела даже войти, лишь изменилась в лице, стоя у порога. Поговаривали, что после возвращения она несколько дней не могла притронуться к еде.
Он всё время хранил молчание, и лишь однажды, когда тётя Лань, закончив умывание, забыла вовремя унести таз, он мельком взглянул на своё отражение в воде.
Отражение было нечётким, но он всё равно в ужасе отшвырнул медный таз ногой.
Он слишком долго не разговаривал, поэтому из его горла вырвался лишь хриплый и резкий крик.
Это был не он! Он помнил себя прежнего. Отец даже просил художника написать их с а-нян портрет. У него были изящные черты лица, алые губы и белоснежные зубы — он не был тем уродливым существом из таза с водой!
Тётя Лань вбежала на крик и долго утешала его в своих объятиях.
Однако характер его становился всё более мрачным, замкнутым и жестоким. Он стал непредсказуемым. Стоило прислуживающей девушке выказать хотя бы тень испуга во взгляде, как это приводило его в бешенство, и он приказывал забить несчастную палками до смерти.
Он стал болезненно чувствительным, вспыльчивым и раздражительным. Он боялся людей, боялся их полных ужаса или изумления взглядов.
Ци Минь чувствовал себя даже не крысой, перебегающей улицу, а больной облезлой крысой, покрытой лишаем, чья шкурка клочьями выпадает, обнажая мерзкие язвы.
Единственным благом от тех ожогов было то, что супруги Чансинь-ван перестали к нему заглядывать.
Неизвестно, действительно ли Цзи-ванфэй питала глубокие чувства к покойной сестре, или же она видела, что, хоть он и является «законным старшим сыном» Чансинь-вана, он уже стал калекой и не представляет угрозы ни для неё, ни для ребёнка в её чреве. Желая снискать славу добродетельной женщины, она, хоть больше и не навещала его, ни в чём не ущемляла его двор в одежде или пропитании.
Семья мужа тёти Лань принадлежала к сословию торговцев и имела обширные связи, поэтому вскоре она нашла для него некоего странствующего божественного лекаря.
Лекарь сказал, что, к счастью, он ещё мал, и если заменить обожжённую кожу, она сможет восстановиться.
Площадь ожогов была огромной, поэтому заменить всё за один раз было невозможно.
Омертвевшую кожу на его теле срезали и пересаживали по частям в течение нескольких лет.
Только испытав на себе муку, когда плоть отделяют от плоти, можно понять, насколько это больно.
Руки и ноги были намертво привязаны к кровати, а деревянная распорка во рту деформировалась от укусов.
Было слишком больно.
Бессчётное количество раз он думал, что лучше бы просто умереть, но смерть никак не приходила.
Тогда остаётся только месть. Вся эта боль была причинена ему врагами, а-нян тоже погибла ради него. Он обязан отомстить!
Когда у Ци Миня полностью заменили обожжённую кожу, сын цзи ванфэй уже мог бегать по двору.
За эти годы обитатели поместья привыкли к его непредсказуемому нраву. Из-за ожогов на лице он все прошлые годы носил маску, и даже когда кожа после пересадки зажила, он так и не снял её перед людьми из Чансинь-ванфу.
Люди в резиденции полагали, что чудесный лекарь не сумел исцелить его, и, опасаясь задеть его запретную тему, никогда не осмеливались попусту обсуждать это дело.
- Цзэцзюй / Рододендрон (踯躅, zhízhú) — кустарник с красивыми, но ядовитыми цветами. ↩︎
