Он усадил её рядом. Комната выходила на юг, и сквозь решётку окна струился свет, ложась на серый кирпич пола. Она по‑детски пододвинулась, вытянула ноги в солнечное пятно. Тепла почти не было, но радость была настоящая. Она повернулась к нему и тихо позвала по имени. Он, хоть и не слышал, будто почувствовал. Хунцэ всегда угадывал, когда она обращается к нему.
— Ты поедешь в Суйфэньхэ? — спросила она. — Я видела там рынок рабов: огромный помост, людей гонят, как скот, а вокруг чёрные, как башни, громилы. Кто пикнет — того бьют. Я не хочу, чтобы ты туда ехал один.
Он улыбнулся:
— Я многое повидал, не тревожься. К тому же я с детства обучен буку1, не дам себя в обиду.
Она вспомнила, как тогда он один уложил десяток гоших седьмого вана, и невольно успокоилась. Но всё же она сказала:
— Возьми меня с собой. Не говори седьмому вану, просто увези.
— Нельзя, — покачал он головой. — Людей много, глаз ещё больше. Если что‑то случится?
Он понимал её тоску. Каждый день видеть друг друга, но прятаться, потому что между ними стоит седьмой ван, как гора. Ему хотелось хоть раз быть рядом без страха. Он ласково посмотрел на неё:
— Потерпи. Я быстро управлюсь и вернусь. В столице будем вместе каждый день.
Она вздохнула:
— А завтра ты успеешь вернуться? Послезавтра канун Нового года.
Он только теперь вспомнил о празднике. Всё время они были в дороге, и дни смешались. По обычаю Даина в канун года семья собирается за столом, чтобы весь следующий год быть в единстве. Он прикинул время туда и обратно. Едва ли он успеет, да ещё дела. Оставить её здесь — значит позволить седьмому вану праздновать с ней? Мысль была невыносимой. Старший брат вечно путался под ногами, и ссориться с ним нельзя, но терпеть тоже невозможно. Лучше уж взять её с собой, там хоть спокойнее.
Он глубоко вздохнул:
— Завтра на рассвете выезжаем. Никому ни слова, а то старший опять увяжется следом.
Она вспыхнула от радости, вскочила:
— Тогда я пойду собираться!
Он удержал её за руку:
— Не надо. Если начнёшь паковать вещи, заметят. Мы ненадолго, возьми только серебро. Посмотри потом, может, на рынке найдёшь женскую одежду. Говорят, тамошние лавки богаче, чем в Нингуте… Хочу увидеть тебя в платье.
Вэнь Динъи покраснела, взглянула на него и сама смутилась.
— Я ведь всегда хожу в мужском. Неужто ты, как седьмой ван, подозреваешь в себе «любовь к мальчикам»?
Он серьёзно задумался и кивнул:
— Наверное, у нас, братьев, это в крови. Когда‑то я ломал голову, как сказать об этом Императорскому Отцу и Великой тайфэй. А когда узнал правду, радовался всю ночь. Понял, что Небо ко мне милостиво, ведь у меня может быть потомство.
Она смутилась от его прямоты и поспешила перевести разговор:
— Всё думаю, как я себя выдала. Столько лет жила среди простого люда, рядом с учителем, и он ничего не понял.
Он усмехнулся:
— Твой учитель просто простак. Помнишь, когда у седьмого вана погибла птица, мы шли с птичьего рынка, и я сказал, что хочу услышать твой голос? Ты взяла мою руку и приложила к горлу… У мужчины всегда есть кадык, а у тебя гладко. Тут уж всё ясно.
— Вот как! — воскликнула она. — Значит, ты нарочно проверял. Эх, мой учитель и правда без ума, столько лет считал меня парнем.
Хунцэ довольно улыбнулся:
— Судьба распорядилась так, чтобы ты досталась мне. Узнай кто‑нибудь раньше, вряд ли я бы успел.
Они рассмеялись, и холодное утро показалось не таким суровым. Но долго сидеть было опасно. Седьмой ван мог заподозрить неладное. Вэнь Динъи поднялась и вышла.
И как нарочно в проходе она столкнулась с самим седьмым ваном. Она облегчённо вздохнула. Она успела. Ещё чуть‑чуть, и он бы застал их вместе.
— Куда путь держите, господин? — бодро спросила она.
— За тобой, — ответил он и вынул из рукава золотую шпильку с нефритом.
Седьмой ван снял с неё шапку и воткнул украшение прямо в волосы. Он посмотрел с довольством:
— Красавица ты у меня, Вэнь Динъи! Смотри, какие ясные брови, какие глаза! Какая женщина сравнится с тобой?
Он любовался, хотя шпилька совсем не сочеталась с её воинским платьем. Потом ван снял украшение и вложил ей в ладонь:
— Спрячь. Когда наденешь женское платье — воткнёшь. Я подыщу тебе ещё и золотого зайца, вставишь рядом, и будешь как настоящая госпожа.
— Не нужно, — мягко отказалась она. — Я не люблю украшений, но благодарю за заботу.
— Нет уж, бери, — настаивал он. — Иначе подумаю, что презираешь меня. Скажи лучше, двенадцатый ван дарил тебе что‑нибудь? Нет? Я так и знал! Он скорее ночь не поспит, чем потратит монету. Жадный, да ещё и любит покрасоваться. Сегодня вот распоряжался, будто один он тут главный. Меня спросил? Нет! Пусть себе копается в костях. Грех на душу берёт. А я человек добрый: мёртвых тревожить не хочу. А он словно родился под знаком Тайсуй2, ничего не боится…
Наговорившись, он вдруг оживился:
— Скоро Новый год, ещё один год позади. В канун я устрою пир у себя, приглашу только тебя. Придёшь? Поговорим как следует. А потом решим: хочешь жить в моём дворце или завести свой домик? Знаешь, я думал об этом давно. Не дождусь возвращения в столицу, лучше уж здесь, в Нингуте, всё решить. Ты ведь моя баои, так что женитьба на тебе — дело естественное. Вот и сыграем свадьбу прямо тут! Как тебе идея?
Он расхохотался, довольный собственной находчивостью.
- Буку (布库, bùkù) — борьба у маньчжуров. ↩︎
- Тайсуй (太岁, Tàisuì) — понятие в китайской традиционной астрологии и календарной системе. Это дух-покровитель года, или персонификация соответствующего земного ветра (地支, dìzhī) конкретного года. В народных верованиях считалось, что нарушение «направления Тайсуй» (например, строительство, земляные работы) может приносить неудачу. ↩︎
