— Полно! На полях, на кладбищах — норы на каждом шагу. Сейчас у них брачный сезон, самцы всю ночь шастают. А собака без ушей и хвоста злее обычной, глаза красные, бросается без страха. За ночь четыре-пять штук возьмёт. — Он увлёк её под кривое дерево и стал уговаривать: — Считай сама: шкура, мясо, жир — всё в дело. Барсучий жир лечит ожоги, можно продать аптеке или на рынке у Тяньцяо (Тяньцяо, район). Всё деньги! Один барсук не меньше трёх цяней. За ночь заработаешь больше, чем на казённой службе. — Он подтолкнул её плечом. — Мы ведь не дети, а денег нет. Жениться — тоже расходы. С неба серебро не падает, добывать самим надо. Ловля барсуков — дело простое: собака, две вилы да пара корзин — и готово. Попадётся — прибыль, не попадётся — хоть ночь на воздухе.
Вэнь Динъи фыркнула:
— Всё тебе не терпится жениться!
Сячжи усмехнулся:
— Вот если бы ты был девушкой и вышел за меня, я бы не жаловался.
— Ладно уж, не болтай вздор, — отмахнулась она, но, подумав, нахмурилась.
Денег действительно не хватало. Чтобы добраться до Чанбайшаня, нужны были средства, а нянькин муж всё являлся в город, канючил: мол, в доме голодно. Не дашь — пригрозит выдать её тайну. Ты, мол, дочь Вэнь Лу, а твой отец казнён, как преступник, а ты прикидываешься честной и служишь в ямэне. Не дашь — погубит. Приходилось платить, чтобы не разрушил её жизнь.
«Одна монета способна задавить героя» — подумала она.
Может, это и есть шанс. Но где взять собаку?
— Не красть, — предложила она, — а купить. На птичьем рынке ведь продают.
Сячжи хлопнул себя по спине веером:
— Там продают игрушечных — пекинесов, шицзы, тибетских мастифов. Купишь? Да тебя самого продай — не хватит. Для охоты нужны простые дворняги, что за кусок мяса душу продадут, неприхотливые и дешёвые.
— Так обязательно красть? — всё ещё колебалась она.
— Когда все крадут — это уже не кража. Да и если сторожевой пёс дал себя увести, хозяин не в претензии. Возьмёшь щенка, через пару месяцев вырастет новый.
Вэнь Динъи не смогла спорить. В городских трущобах, чтобы выжить, каждый хитрит. «Пусть, — решила она, — один раз, и больше никогда».
На следующий день, отслужив, они вернулись домой. Вэнь Динъи постирала бельё и вывесила её сушиться; Сячжи сварил обед. Сели они втроём с учителем У Чангэном. Учитель глядел, как ученики торопливо глотают рис, и удивился:
— Что это вы? Потише, подавитесь ведь. Выпейте супу.
А им не до супа, они спешили искать собаку.
— Учитель, — спросила Вэнь Динъи, стараясь говорить ровно, — когда вы отправляетесь на праздник? На Мяофэншань ведь четыре дня пути. Жара стоит, где ночевать будете, чем питаться?
У Чангэн, перекладывая палочками кусочек мяса в её чашку, ответил неторопливо:
— Отпросился на несколько дней, сегодня и выезжаем. Телеги готовы, выйдем до закрытия ворот, ночью прохладнее. К утру где-нибудь поставим навес, переночуем. А с едой не тревожься. По дороге раздают кашу, булочки, зелёную фасоль варят; от жары спасает. — Он поднял палочки и строго добавил: — Меня не будет — ведите себя смирно. Сячжи, ты старший, смотри за младшим, чтоб без бед. Если что случится — с тебя спрошу.
Учителем он был нелёгким, но добрым. Оба ученика пришли к нему ещё детьми, он вырастил их, словно родных. Грубоватый на вид, а сердце мягкое, за своих стоял горой. Вэнь Динъи и Сячжи иной раз ворчали на его строгость, но любили его по-своему.
— Не беспокойтесь, — наперебой заверили они, — берегите себя. Солнце нынче злое, не надрывайтесь.
— Не помру, — усмехнулся он, надел соломенную шляпу, перекинул через плечо жёлтую суму и вышел.
Ученики проводили его до ворот. На улице стояли телеги, сцепленные одна за другой, впереди — четыре мула. Люди уже уселись, завидев У Чангэна, уступили место. Он был старшим и должен был вести. Кучер щёлкнул кнутом, и обоз выехал из переулка Тунфу.
Будто обруч с головы сняли; ученики повеселели. Они быстро прибрали дом, посуду даже не мыли, а бросили в бочку, взяли верёвку, кусок мяса с усыпляющим порошком и, пока не стемнело, пошли искать добычу.
В отличие от прежних династий, в Великой Ин ночных запретов не было: ворота города запирали, но внутри можно было гулять.
Летом в Пекине ярмарок хватало. Днём под солнцем не торгуют, зато вечером улицы оживают. У Тяньцяо и у Храма Солнца шум и гомон: борцы, торговцы орешками, продавцы благовоний и птиц. Всё, что душе угодно.
Вэнь Динъи шла за Сячжи, переходя из переулка в переулок. Лай слышался часто, но собаки были на цепях — не подступишься. Девушка устала, охота прошла.
— Сячжи, — сказала она вяло, — давай передохнём. Вон чайный навес, выпьем по чашке, послушаем барабанную сказку — и домой.
— Нет, — упрямо ответил он, — мясо до завтра протухнет, сегодня или никогда.
Пришлось идти дальше. Они обошли полгорода, от Храма Солнца до Фанцаоди. На улице гремели сковороды, пахло жареным. И вдруг, за углом, у дверей лавки жареных потрохов, на каменном постаменте сидела собака. Худая, длинноногая, с высунутым языком, вся дрожащая от жары, но глаза злые, настороженные.
Вэнь Динъи отпрянула:
— Что за зверь? Родня Небесного Пса?
Сячжи оживился:
— Вот удача! Настоящий бегун, ловец зайцев. На шее ни цепи, ни ошейника. Должно быть, потерялась. Повезло нам!
Он не стал ждать, бросил кусок мяса и спрятался в тени, выжидая, когда собака повалится.
