Дом наполнился суетой. Без мужчины рядом Динъи было страшно, но она не растерялась. Она с детства привыкла к испытаниям, и теперь держалась стойко. Повитуха потом говорила, что не видела такой роженицы: ни крика, ни слёз, только кусок полотна в зубах да кровь на губах от сжатых зубов. Ребёнок шёл тяжело, голова крупная. Она заранее велела: «Если придётся выбирать, спасайте младенца, а не меня». Такую ясность ума в тот миг редко кто сохраняет.
Когда наконец раздался первый крик, она тоже заплакала громко, облегчённо, схватившись за руку Хайлань.
Хайлань принесла ребёнка, улыбаясь сквозь слёзы:
— Всё хорошо. Мальчик, красавец!
Динъи взглянула: крошечный, красный, как мышонок, но черты лица уже угадывались, вылитый Хунцэ. Она с трудом подняла руку и провела пальцем по щеке младенца:
— Какой же он красный…
— Через три дня побелеет, — успокоила повитуха. — Чем краснее сейчас, тем белее кожа потом. Глядишь, вырастет красавцем, девки штабелями падать будут.
Динъи улыбнулась сквозь усталость. «Столько ела ягод, а всё равно мальчик», — мелькнуло в голове.
Начался месяц восстановления. Каждый день бульоны, курица, свиные ножки. Однажды Сячжи принес утку:
— Поменял у торговца, жирная, как вам нравится. Хотите на пару, хотите в соусе.
Хайлань, держа ребёнка, засмеялась:
— В послеродовой месяц утку не едят, а то голова будет крутиться, как у утки.
Сячжи почесал нос:
— Вот как? Тогда пусть кормилица съест. — Он подошёл и заглянул в пелёнки: — Дайте хоть взглянуть на малыша.
Младенец спал, беленький, губы алые, кожа нежная, как тофу. Сячжи присвистнул:
— Да это же тот пухлый мальчик с карпом из картины «Каждый год изобилие»! И как только у Сяошу родился такой красавец… Хайлань, а как он меня звать будет? Дядей, да? — и он шепнул к самому уху ребёнка: — Эй, проснись, скажи «дядя».
Хайлань улыбнулась:
— Пусть спит, во сне растёт.
Она унесла малыша в комнату.
Имя долго не могли выбрать. Наставник сказал:
— Не спешите. Сначала дайте детское прозвище. Я скоро пойду на праздник в храм Мяофэншань, попрошу настоятеля подобрать настоящее имя. Человек он учёный, даст судьбе ребёнка лёгкий путь.
Прозвище выбрали просто. Динъи сказала:
— Пусть будет Сянь*-эр. Чтобы напоминал мне держать струну натянутой.
*Сянь (弦, Xián) — струна.
Так и решили. Две женщины растили мальчика вместе. Он стал их радостью и утешением, и хлопотами. Целыми днями ест и плачет, не даёт покоя.
Хайлань часто говорила:
— Как хорошо, когда есть ребёнок. Старшие уходят, а он продолжает жизнь. Наш Сянь-эр настоящий отпрыск императорского рода, гляди, какой пригожий.
Динъи улыбалась и передавала ей малыша:
— Он и твой тоже. Пусть зовёт тебя крестной. — Потом, помедлив, она добавляла: — А о прошлом не думай. Всё прошло. Тебе нужно опереться на кого-то.
Хайлань подбрасывала ребёнка и смеялась:
— У меня есть опора, мой крестник. Он и будет мне поддержкой.
Она говорила это легко, будто отмахивалась от боли. Динъи вздыхала, а Сячжи, стоя у колонны, вертел в руках свой жетон.
Приближался Новый год. Наступил двенадцатый месяц. Пышных празднеств не устраивали, лишь свои собрались за столом. Наставник ещё не пришёл, и вдруг из переднего двора донесли:
— Госпожа, седьмой ван снова пожаловал.
«Снова» потому что прежде она не принимала его. С животом нельзя было показываться.
— На этот раз велел непременно доложить, — добавил привратник. — Дело срочное.
Динъи поднялась и вышла в приёмную.
Седьмой ван стоял в меховой шапке с алой кисточкой на вершине. Усы его колыхались при каждом движении головы. Увидев её, он усмехнулся:
— Умеешь же ты прятаться. Почти год не виделись, а ты округлилась, похорошела.
Она, спрятав руки под полы мехового халата, присела в поклоне:
— Седьмой ван, честь какая! Простите, что не была на вашей свадьбе. Прошу, проходите, на дворе холодно.
Он кивнул и, покачиваясь, вошёл в зал.
— Раньше приходил, всё заперто, даже во двор не пускали. Дом старый, но уютный, да?
— Свой дом всегда мил, — ответила она, подавая чай. — Что привело вас сегодня?
— Да так, гулял без дела, ноги сами сюда занесли. — Он помялся, потом спросил: — Ты и двенадцатый, всё конец?
Она подвинула к нему блюдо с фруктами:
— Угоститесь апельсином?
— Не хочу. — Он хотел продолжить, но она перебила:
— А вы как живёте? Говорят, ваша фуцзинь мудра и хозяйственна, навела в доме порядок.
Ван скривился:
— Мудра, да. Только слишком. — Он вздохнул, опершись на руку. — Ты не видела, что она вытворяет. Нашего Цзицина до смерти запугала. Стоит ей кашлянуть, тот дрожит, как осиновый лист. Никогда такого не бывало, чтоб в нашем доме кто-то правил нами, а теперь боимся слово сказать.
Динъи рассмеялась, и от её смеха ему стало ещё горше.
Он не стал рассказывать, как в брачную ночь фуцзинь не подпустила его к себе, а когда Дэ-тайфэй потребовала доказательств, та схватила нож и порезала ему руку, чтобы окропить кровью шёлк. С тех пор он жил, как под уздой. Жена не подпускала к другим женам, заставляла ходить на службу, учиться в Императорской библиотеке, и даже шаг в сторону под страхом скандала.
Он понизил голос:
— Слушай, Шу-эр, я теперь в Военном совете, часто бываю у тринадцатого господина. Вчера за столом заговорили о Халхе.
Динъи насторожилась:
— Что говорят?
— Нехорошее. Сначала войска шли победно, взяли Адачаг без труда. Но потом, видно, зазнались. Ночью Чеченский хан напал внезапно. Потеряли почти сорок процентов людей, два лагеря с продовольствием сожжены. Пришлось отступить к Дэлуню. Император рассчитывал покорить Халху одним ударом, а вышло позорище. В столице уже шепчут, будто двенадцатый господин с монголами заодно, будто замышляет измену. Такие речи следовало бы карать, но Император молчит. Это тревожно. Тринадцатый, правда, проговорился под хмельком, мол, государь и сам начал сомневаться. А я знаю, что брат Хунцзаня дружен с заместителем командира в Улиастай*. Если захотят подстроить, дело плёвое.
*Улиастай (от монг. улиас — тополь, осина) — город в Монголии, расположен в западной части страны, в 1115 км от Улан-Батора.
— Что же делать? — Динъи побледнела, холодный пот выступил на спине. — Вы донесли Императору?
— Донёс, — кивнул ван. — А он: «Без доказательств нельзя обвинять». И выгнал меня из Зала Взращивания Сердца. Теперь чем больше защищаешь Хунцэ, тем сильнее гневишь государя. Никто не смеет заикнуться.
Динъи ударила ладонью по столу:
— Без доказательств? А обвинить двенадцатого, значит, можно без доказательств! Что сказал тринадцатый?
Ван сглотнул:
— Вот ради этого я и пришёл. Тринадцатому поручено возглавить войска, он скоро выезжает на север. С собой везёт императорский указ и одну вещь. Угадай, какую?
Она молча смотрела на него, потом медленно покачала головой.
Ван понизил голос:
— Золотую пыль. Ты ведь служила в Шуньтяньфу, знаешь, что это значит.
Динъи осела в кресло. Казалось, душа вылетела из тела. Лишь спустя долгое время она смогла прошептать:
— Знаю.
