Небо медленно темнело. Вокруг лагеря зажглись костры, смола на сосновых поленьях потрескивала, разбрасывая искры. Гуань Чжаоцзин, держа в руках чистую смену одежды, вышел из шатра и заметил на пустыре чью-то фигуру. По силуэту, будто их фуцзинь. Она сидела на корточках и что-то чертила веткой на земле.
Он подошёл ближе.
— Вы это что, расставляете войска? — спросил он, приглядываясь. Но линии на земле больше напоминали человечков.
Она подняла лицо и улыбнулась:
— Я рисую Сянь-эра. Мы уже почти четыре месяца в походе, — сказала она и развела руки, показывая, — когда я уезжала, он был вот такой крошкой. Дети растут быстро, теперь, должно быть, уже сидит.
— А это, значит, он сидит? — уточнил Гуань Чжаоцзин.
Она кивнула, терпеливо показывая:
— Вот ножки, а это ручки.
Гуань Чжаоцзин подумал, что рисует она, мягко говоря, неважно. Он наклонился, разглядывая.
— А это что за кружок, как медная монета?
— Глаза. У всех из семьи Юйвэнь в зрачках есть золотое кольцо, очень красиво.
Он усмехнулся, покачав головой:
— Красиво-то красиво, да вы уж не мучайте рисунок. Я понимаю, скучаете по малышу. Ничего, война долго не продлится. Передовой лагерь уже соединился с войском Сайинь-нояня, думаю, через месяц вернёмся в столицу с победой. Ночь холодная, идите в шатёр. Господин, должно быть, уже освободился, поговорите с ним.
Она покачала головой:
— Здесь воздух свежий, посижу немного, соберусь с мыслями.
— Глядите, не застудитесь, — проворчал он. — Тутошние лекари все монголы, лечат, как скотину.
Она рассмеялась:
— Иди, не беспокойся обо мне.
Гуань Чжаоцзин кивнул и ушёл. Уже отойдя, обернулся. К фуцзинь подходил тринадцатый ван господин с гошихой. Она бросила ветку, поднялась и пошла им навстречу.
Она приподняла полог, впуская их внутрь. В шатре было две части: во внутреннем отделении совещались, во внешнем ждали приказов. Приняв из рук гошихи поднос, она улыбнулась тринадцатому господину:
— Благодарю, что позволили мне это сделать. Даже в Царстве Теней я не забуду вашей доброты.
Тринадцатый кивнул:
— Следовало бы мне войти с вами, но боюсь, двенадцатый брат заподозрит неладное, поэтому останусь снаружи. Двенадцатая невестка, вы женщина великой души, я преклоняюсь. Но всё же речь идёт о жизни и смерти. Подумайте ещё раз. Золотая пыль в вине — лишь одна чаша, и если прольётся, не в счёт. Кому она достанется, тот умрёт. А если вы решитесь, двенадцатому брату, даже если ему пощадят жизнь, не избежать наказания. У вас есть сын. Стоит ли платить жизнью за жизнь?
Она глубоко вдохнула и кивнула:
— Вы знаете, кто я. Моей ничтожной жизнью выкупить его — разве это не счастье? Не тревожьтесь, всё сделаю как должно. А потом, если можно, замолвите за нас слово перед Императором.
Она присела в поклоне. Он поспешил поднять её:
— Не тревожьтесь. Пока жив я, двенадцатому брату не будет позора.
Этих слов было достаточно. Она улыбнулась спокойно и вошла во внутренний шатёр.
Хунцэ стоял у песчаной карты, переставляя флажки с одного холма на другой, всё ещё продумывая стратегию. Она поставила поднос на стол, подошла с чашей и легко коснулась его плечом:
— Выпей вина, согрейся.
Он удивился:
— В походе пить запрещено. Таков приказ.
— И женщин в лагере тоже не велено держать, — усмехнулась она. — А я вот стою перед тобой.
Он рассмеялся:
— Тут ты меня подловила.
На подносе стояли две чаши: в левой — вино с золотой пылью, в правой — жжёный спирт. Он протянул руку за левой, но она подала правую.
— Мы столько дней в Халхе, а так и не выпили вместе. Ты всё занят, но и тебе надо беречь себя, — сказала она, усаживая его. Свет лампы отражался в её глазах, будто в воде. Голос стал мягким, почти шёпотом: — Не засиживайся допоздна. Говорят, победа близка, можно хоть немного выдохнуть. Вернёмся, забери Сянь-эра к себе. Если долго не видеть родителей, ребёнок отвыкнет.
— Всё будет, как ты скажешь, — ответил он. — После этой кампании я уйду от дел, стану праздным ваном, как седьмой брат.
— Седьмой-то нынче не праздный, — улыбнулась она. — Его фуцзинь держит дом в строгости, а сам он служит в Военном совете.
— И правильно, — сказал он, — пусть растёт, а то Императорский Отец вечно его ругает.
Она тихо засмеялась:
— Наш сын уже родился, а мы так и не венчались. Пусть сегодня, выпив это вино, я стану твоей женой.
Он смотрел на неё пристально, глаза блестели:
— Я виноват перед тобой. Вернёмся — всё исправлю.
Она кивнула, спрятала чашу в рукаве, переплела руку с его и запела негромко свадебную песню. Голос её дрожал, но был ясен, как весенний ручей. Допив вино, она закрыла глаза. Всё тревожное ушло, сердце стало лёгким.
