Она поставила чашу на поднос, подумала, что не хочет умирать у него на глазах, чтобы не ранить его.
— Отнесу чашу, потом велю принести воды, — сказала она и пошла к выходу.
Но в этот миг вошёл тринадцатый господин. Он взглянул на чаши и усмехнулся:
— Двенадцатая невестка, теперь вам нельзя уходить.
Значит, ждут, пока убедятся, что она умерла. Она остановилась, вздохнула и вернулась.
— Двенадцатый брат, — сказал тринадцатый, усаживаясь, — о золотом вине супругу тебе рассказала? Сегодня срок. Мне надо отчитаться.
Хунцэ нахмурился:
— Что ты хочешь сказать?
— Не волнуйся, — он бросил взгляд на Динъи. — Мы всё же братья. Как могу я смотреть, как ты идёшь на смерть? Сегодня двенадцатая невестка попросила меня об одном: позволить ей выпить вместо тебя. Так я смогу доложить, что приказ исполнен. Император не станет казнить тебя, разве что заточит. А расследование поручат Цзунжэньфу, а он под моим контролем, так что тебе не о чем волноваться…
Хунцэ будто получил удар. Он не мог поверить, что она решилась на такой поступок. Он обернулся. Она стояла под лампой, одинокая, с тихими слезами, но без страха. Он шагнул к ней и обнял:
— Динъи… если ты умрёшь, я не смогу жить. Почему ты снова обманываешь меня?
Она коснулась его лица, вытирая слёзы:
— Прости. Я не придумала иного способа спасти тебя. Не сердись. Никогда я не чувствовала себя такой гордой, как сейчас. Пусть умру, но не зря. Только об одном прошу, береги Сянь-эра. Найди ему другую мать, не говори, кто я. Пусть не знает, что такое горе с детства.
Он дрожал, проверяя её пульс, но уже понимал, что яд очень сильный и не поддаётся лечению. Всё, что он делал для трона, обернулось вот этим. Двадцать лет жизни — как сон.
— Не знаю, в чём моя вина, — прошептал он. — Наверное, в том, что родился в императорской семье. — Он сжал её руку. — Не бойся. Даже в Царстве Теней я буду рядом. Мы слишком долго были врозь, теперь я устал. Хочу отдохнуть. Тебе больно?
Она покачала головой и поправила его волосы:
— Не делай мою жертву напрасной. Не иди за мной. Кто-то должен остаться ради сына.
Они говорили спокойно, без рыданий, но от этого было ещё больнее.
Тринадцатый вдруг ударил кулаком по столу:
— Не могу больше смотреть! Что за мерзость заставили меня творить!
Они обернулись. Он неловко усмехнулся и показал на чашу:
— Это не настоящее золотое вино. Там не золото, а лекарство из бычьей желчи. От долгого хранения на поверхности появляется блеск, будто золотая пыль.
Он ждал, что они ахнут, но оба лишь молчали. Тогда он забеспокоился:
— Не понимаете? Двенадцатая невестка выпила лекарство, а не яд.
Хунцэ шагнул к нему, тот отпрянул, подняв руки:
— Не сердись! Я не главный, меня заставили! Это Император велел! — Он повернулся к Динъи: — Двенадцатая невестка, спасите меня, скажите ему!
Динъи стояла ошеломлённая. Всё перевернулось. Она ощупала себя. Жива. Но шутка ли это?
— Ты говорил, что на двенадцатого господина подали донос, — произнесла она.
— Так и есть, — торопливо ответил он. — И не один.
— А письмо, что ты показал мне? Разве не его рука?
— Его, но то был приказ союзнику из Халхи, — оправдывался он. — Ты не поняла, а я воспользовался случаем…
Хунцэ уже не слушал. Его трясло от ярости. Он схватил книгу и метнул в брата. Тот вскрикнул, прижимая лоб:
— Подожди! Это всё Ша Тун донёс! Он следил за переулком Шаньлао, остался в Пекине, караулит ребёнка! И седьмой брат тоже замешан! Не я один виноват! Император устроил испытание, послав девушку, чтобы проверить твою преданность.
Хунцэ швырнул в него ещё раз, но Динъи удержала его.
— Не вините их, — сказала она тихо. — Я сама дала повод сомневаться.
— Тогда зачем он говорил всё это после? — не унимался Хунцэ.
— Хотел проверить, насколько вы любите друг друга, — пробормотал тринадцатый. — Я виноват. Но подумайте, зачем Император отправил её сюда? Это предупреждение. Победите и не возвращайтесь в Пекин.
Хунцэ кивнул:
— Я тоже так думаю. Сегодняшнее вино — знак. В следующий раз будет настоящее. Меня оставят в Халхе, вроде бы с честью, а на деле в ссылке.
— Мы все рабы, — вздохнул тринадцатый. — В донесениях сами себя так называем. Что поделаешь? Живём под чужой рукой. Император к тебе благосклонен, даже жену прислал. А ребёнка, думаю, пока оставят в Чанчунь-юане. Подрастёт — привезёте сюда.
Хунцэ повернулся к Динъи:
— Что скажешь?
Она опустила глаза. Ей и самой не хотелось возвращаться. Среди столичных родичей ей не было места. Здесь, в Халхе, рядом с ним — вот её дом. Только сын… сердце сжималось при мысли о разлуке.
— Я согласна, — сказала она, сдерживая слёзы. — Сянь-эр ещё мал, дорога тяжела. Пусть останется. А я, где ты, там и мой дом. Только прошу, позаботьтесь о моём наставнике и старшем брате и о Хайлань… Я часто мечтала уйти из столицы, но теперь, когда это сбылось, будто что-то потеряла.
— Не беда, — сказал тринадцатый. — Чего не хватит — пришлю. Это не ссылка, а пожалованная земля. В Сыцзючэне у вас есть особняк Чунь-циньвана, куда вы можете вернуться. В Сыцзючэне, в Сыцзючэне! Захочешь — вернёшься. — Он вздохнул, глядя в сторону: — И я бы хотел так — жену, сына, да жить в степи. А Пекин… большой красильный котёл! Там долго жить рано или поздно закиснешь.
Он ушёл, а они остались вдвоём, чувствуя себя будто после бури.
— Всё кончилось, — тихо сказал Хунцэ. — Лучше, чем я мог мечтать.
Он улыбнулся:
— Когда война закончится, отвезу тебя в свой дом у озера Хубсугул*. Там летом летают стаи птиц, на закате дым над степью, и солнце садится прямо в травы. Осенью я сорву для тебя облепиху, помнишь, я рассказывал? Когда впервые приехал в Халху, сидел на холме и ел её целую корзину. Самые светлые мои воспоминания связаны с этой землёй. Здесь я свободен. Никто не зовёт меня татарином, никто не заставляет угождать. Горы высоки, Император далеко, можно жить, как хочется.
*Хубсугу́л (Хувсгел-Нуур, ранее Косогол; монг. Хөвсгөл нуур, монг. Хөвсгөл далай) — крупное пресноводное озеро на севере Монголии, недалеко от границы с Россией (описание взято из википедии).
Она смотрела на его лицо, и в её душе таял лёд.
Жизнь человека — долгий путь сквозь волны и ветры. Быть может, всё это лишь ради того, чтобы встретить своего человека. Встретил — и сладость, и горечь познал, вот и полнота. Если бы было только счастье, не научился бы ценить его. Потому Небо чередует испытания и покой, и в этом великая милость судьбы.
