Она собралась с духом, приложила полотенце и стала осторожно протирать. Делала она, как умела, без сноровки, но с усердием. Когда Динъи выжала полотенце и обернулась, он уже стоял лицом к ней.
Теперь нужно было вытереть грудь. Она украдкой взглянула и кровь бросилась в голову.
— Ван… вот, — прошептала она, протягивая полотенце.
Он не взял, только смотрел, в его глазах блеснуло что-то мягкое:
— Вчера ты ночевал у седьмого вана. Он не обидел тебя?
Она удивилась. Откуда он знает? И почему говорит так прямо, будто это что-то неприличное?
— Я наговорил лишнего, — призналась она. — Он рассердился, велел стоять на коленях. Я стоял, стоял, да и уснул. Так и вышло, что переночевал там.
— А лицо почему опухло? — спросил он.
Она попыталась скрыть следы наказания, но он заметил. Чтобы рассмотреть, он наклонился ближе, и их взгляды встретились. Его глаза были глубокие, как вода в горном озере. Глянешь и тонешь.
«Такой человек, — подумала она, — даже если бы был изранен, всё равно сиял бы».
Хунцэ, между тем, наблюдал за ней пристально. Он не просто смотрел, а пытался понять, кто она. Слишком многое в этом Му Сяошу не укладывалось в привычные рамки. Грубоват — нет, слишком тонок и внимателен. Манерный — тоже нет, работает без жалоб. Кто он на самом деле? Пока неясно, но интерес пробудился, и потому он испытывал её, как сейчас.
Вэнь Динъи, конечно, ничего не подозревала. Ей казалось, что двенадцатый ван просто добр, заботится о ней и защищает. Она улыбнулась, и в утреннем свете её улыбка расцвела, как цветок.
— Лицо? Пустяки, — сказала она. — Спал без подушки, вот кровь и прилила.
Сказав это, она тут же спохватилась. Ведь он всё ещё без рубахи! Раз не взял полотенце, значит, ждёт, чтобы она сама вытерла. Для вана это естественно, а ей неловко. Она собралась и приложила полотенце к его груди.
Тело у него было крепкое и горячее. Она сглотнула, боясь, что он услышит, как у неё пересохло в горле.
— Ты… — начал он, чуть растерявшись.
— Что я? — ответила она, стараясь говорить спокойно. — Плохо служу?
Он не ответил. Всё шло не так, как он ожидал. Если его догадка о её тайне верна, она не могла бы быть столь уверенной. Может, он просто надумал лишнего.
Вэнь Динъи, стараясь не дрожать, протёрла ему грудь и плечи. Он был сложен без излишней мощи, в нём всё было соразмерно, и оттого приятно глазу. Её сердце колотилось. С Сячжи она бывало сидела рядом, когда тот был раздет до пояса, и не чувствовала неловкости. А теперь будто всё внутри перевернулось.
Чтобы разрядить тишину, она заговорила:
— Сегодня хочу поменять песок у певчих. Поеду к реке за свежим. Двенадцатый ван любит речных моллюсков? Я мог бы набрать, сварить, мясо вынуть, с яйцами обжарить — вкусно.
Он слушал рассеянно и лишь сказал:
— Там, у верхнего плёса, течение сильное. Будь осторожен.
— Не бойтесь, — улыбнулась она. — Я внимательный, не утону.
Закончив, она сняла с вешалки лёгкий халат, расправила и помогла ему надеть. Потом Динъи поклонилась:
— На столе завтрак, не забудьте поесть. Я пойду, посмотрю, освободился ли Ша Тун.
Он кивнул и отвёл взгляд.
Вэнь Динъи вышла, чувствуя, как сердце колет, будто иголками. Отойдя подальше, она прислонилась к колонне и перевела дух.
«В первый раз только руки коснулась, а теперь и грудь, и спину, — подумала она. — А в следующий? Не велит ли ноги мыть?»
Она покраснела, но вспомнила его фигуру и невольно улыбнулась.
Потом она спохватилась. Что это с ней? Никогда прежде она не знала такого смятения. Это не страх, а что-то другое, сладкое и тревожное, будто всё внутри перепуталось.
Она прошла ещё немного и обернулась. В окне покоев подняты ставни, Ша Тун подаёт рисовую похлёбку и жареные лепёшки. А сам ван сидит за столом. Профиль его был точёный, как резьба мастера, движения спокойные, благородные.
Вэнь Динъи вздохнула. Она знала себя. Она из тех, кто обманывает сердце. Всё ясно, но какое ей дело? За что ей мечтать о нём? За то, что он спасал её, был добр? Он ведь добр ко всем. А у неё сплошные беды: дело отца, братья под следствием. Надо бы думать, как их выручить, а не о том, что невозможно.
Она переставила клетки, собралась идти к реке, искала сито, как вдруг за спиной раздался голос:
— Не суетись, отдай-ка мне это.
Она обернулась. Стоял гошиха из свиты двенадцатого вана.
— Зачем? — удивилась она, протягивая сито.
— Наш господин сказал, ты плавать не умеешь, боится, что утонешь. Сиди в постоялом дворе, я сам схожу.
Вэнь Динъи растерялась, а потом ощутила, как в груди поднимается тёплая волна.
— Как неловко… — прошептала она. — Столько хлопот из-за меня.
Гошиха махнул рукой. Служим господину, значит, делаем, что велено. Хоть за песком, хоть плясать — всё одно.
Она проводила его взглядом, потом снова посмотрела на окно покоев. Там было тихо. Двенадцатый ван уже ушёл.
