Разве нужно было так унижаться? Её покорность больно кольнула его сердце. Признание, что должно было быть светлым, обернулось тысячей острых стрел. Он не мог вынести этого. Эти слова, сорвавшиеся с её губ, звучали как укор его собственной беспомощности. Он коснулся её губ, заставив замолчать, и притянул к себе.
— Какая ещё наложница? — тихо сказал он. — Пренебрегая собой, ты унижаешь и меня. Я хочу, чтобы ты стала моей законной фуцзинь. Если не смогу ввести тебя в дом, то не женюсь вовсе. Сказал, значит, так и будет.
Его объятия были широкими и надёжными, и она впервые ощутила, что это пространство принадлежит только ей одной, что никто не сможет отнять его. Вэнь Динъи обвила его руками, и её слёзы упали на его грудь, распустив на синем атласе две алые, как цветы, кляксы.
Она подняла лицо, глядя на него с тихой тоской.
— Я просто не смею верить, — прошептала она. — Ты такой хороший, а я… боюсь, что стану обузой на всю твою жизнь.
Кто для кого спасение, кто для кого помеха — всё это не имело значения. Пока они связаны друг с другом, даже если жизнь будет трудна, они примут её такой. Он всё обдумал. Пусть седьмой ван подталкивал его к решению, но в глубине души он и сам не хотел отступать. Он ждал её долго, и с тех пор как она вошла в его жизнь, всё словно встало на своё место. Он добился того, чего желал. Как же не радоваться? Родители были холодны, братья далеки, но теперь он нашёл человека, с кем можно жить, опираясь друг на друга. Пусть не всё будет гладко, но ему этого достаточно.
Он провёл пальцами по её мочке уха, улыбнулся, и глаза его медленно наполнились влагой.
— Потерять тебя — вот что было бы настоящей бедой, — сказал он. — Сейчас я счастлив, счастливее, чем если бы получил земли и титулы. Я человек скучный, не сумею подарить тебе великие страсти, но сделаю всё, чтобы твоя жизнь была спокойной и безмятежной.
За двенадцать лет скитаний она больше всего жаждала покоя. Вэнь Динъи сложила его ладони в своих и опустила глаза.
— Мне не нужны ни великие радости, ни великие горести, — тихо сказала она. — Хочу лишь дом, где можно жить мирно. Когда я служила в Шуньтяньфу, вставала до рассвета, шла по хутунам и любила слушать, как из дворов доносится жизнь: кто-то моет рис, кто-то ругает детей… Стоит открыть ворота, и вот уже кто-то разжигает огонь у порога. Я странная, люблю запах угля, он напоминает о доме Вэнь. Тогда я мечтала: вот бы надеть юбку, заколоть волосы и выйти замуж, чтобы был свой маленький дворик… — Она смущённо улыбнулась. — Не о большом мечтала, просто о своём доме. А теперь понимаю: не в доме дело, а в человеке. Я устала и хочу опоры.
— Знаю, — вздохнул он. — Ты ведь женщина, а женщине тяжело нести слишком многое. Дальше не думай ни о чём — я рядом.
— Я только боюсь доставить тебе хлопоты, — сказала она, поглаживая его пальцы. — Тебе ведь тоже непросто.
Он рассмеялся.
— Всё же я циньван, разве мне тяжело? Ты всегда была со мной откровенна, а теперь, когда рядом, вдруг стала осторожной?
Он поддразнил её, и Вэнь Динъи покраснела и легко ударила его по руке.
— Кто это рядом с тобой? — фыркнула она. — Даже собака знает, где её дом!
Он провёл пальцем по её носу.
— Глупышка.
Тут она заметила, что его левая рука перевязана. Вэнь Динъи схватила её и тревожно спросила, что случилось. Он отмахнулся:
— Пустяки. Бамбук колол, нож соскользнул. Утром увидел, что седьмой ван идёт ко мне, испугался, что заметит, как я делаю фонари, бросил работу и выбежал навстречу. Вот и порезался.
Она улыбнулась:
— Неосторожный. Чего ж ты испугался?
— Он болтун, хуже воробья. Увидит, расспросит до последнего слова.
Он вспомнил разговор с седьмым ваном и невольно усмехнулся. Он не знал, правда ли то, что тот говорил. Хунцэ хотел спросить у неё, но боялся показаться мелочным. Не спросить — тоже неспокойно. Он сам над собой посмеялся. Где уж тут великодушие, если сердце тревожится из-за любимой женщины?
Вэнь Динъи первой спросила:
— А зачем он приходил?
— Говорил, будто хочет взять тебя в наложницы, — ответил он, наблюдая за её лицом.
Она вспыхнула.
— Вот уж выдумщик! Что в голову взбредёт, то и скажет. Вчера он и правда намекал на это, я даже не знала, что ответить. Он не злой, просто несерьёзен, даже немного пугает.
Он облегчённо улыбнулся. Значит, седьмой ван никогда не был для неё вариантом.
— Он во многом сильнее меня, — сказал он. — Потому я и боялся, что ты выберешь его. Но раз ты со мной — это счастье. Не знаю, насколько он серьёзен, но сейчас увлечён, и отступать не станет. Потому я поспешил опередить его и выиграл. Пусть теперь не вмешивается. — Он обнял её за плечи. — Он упрям, наверняка ещё попытается, но ты не тревожься. Вернёмся в столицу, я всё устрою. Ты ведь из знамённой семьи Хан, даже если дом Вэнов не оправдают, ты всё равно Вэнь Динъи. Он тебе не господин, и ты не его слуга. Никто не вправе решать твою судьбу.
— Я понимаю, — кивнула она. — Я человек простой, но сердце своё берегу.
Он улыбнулся. С ней не нужно было объяснять дважды. Вэнь Динъи — редкая девушка, с которой легко и спокойно. Он взял её за руку, повёл вперёд, к площадке, выложенной серым камнем. Там ещё десятки не отпущенных фонарей, их алые огни в снегу казались особенно нежными.
Она, как ребёнок, вырвалась из его рук и побежала, смеясь и восхищаясь. Он прищурился, глядя на неё: её радость стоила всех его трудов.
На каменном столе лежали кисти и краски. Он обмакнул перо в золотую краску и протянул ей.
— Напиши, что на сердце. Чем выше взлетит фонарь, тем скорее сбудется желание. Ведь он поднимется прямо к небу. Сам Небесный владыка не сможет не заметить, верно?
