— Острые кроличьи головы.
— Тушёные лапки.
— Кролик с перцем.
— И ещё — кролик с острым стручковым перцем…
Сайрила, сияя от удовольствия, уплетала одно блюдо за другим. Щёки её пылали, дыхание сбивалось, а серебристо‑голубые глаза блестели, словно в них стояла влага. Даже длинные заострённые уши, хоть и сотворённые заклинанием превращения, порозовели от жара.
— Ведь знаешь, что не переносишь острого, а всё равно ешь, будто на спор, — Грэйт усмехнулся и покачал головой. Он налил ей большую кружку охлаждённого молока водяного капибары.
Сайрила схватила кружку обеими руками, залпом осушила и, переведя дух, счастливо выдохнула:
— Фух… снова жива!
Бернард сидел напротив, молча и упрямо, — ел, пока пот не струился по лицу. Старейшина Фахим попробовал пару кусочков и отвернулся, предпочтя свои лепёшки из кукурузной муки и фрукты. Он не был строгим вегетарианцем: жрецы Природы не запрещали себе охоту ради пищи или тёплой одежды, если добыча не пропадала зря. Но есть целую гору кроликов, недавно служивших подопытными в магических опытах, — на такое у него не хватало духу. Стоило лишь вспомнить, какие уродливые конечности у них вырастали, и аппетит исчезал без следа.
— Старейшина, попробуйте кроличью ножку! — варвар, зорко следивший за выражением лиц, придвинул к нему тарелку. — Это те, что отрезали заранее, до всяких чар. Самое свежее мясо!
— Свежее? — переспросил Фахим.
— Конечно! Не то что у тех, что потом отращивали заново. Эти — самые настоящие, живые!
Грэйт рассмеялся и откинулся на спинку стула, уступая тарелку. Он знал: ни «Регенерация», ни «Лечение тяжёлых ран», ни «Исцеление смертельных повреждений» не творят плоть из ничего. Белок, железо, кальций, фосфор — всё это берётся из тела самого существа. Бернард, может, и не понимал сути, но язык у варвара был чуткий: он чувствовал, что мясо «вылеченных» кроликов теряет свежесть.
— А ты? — Старейшина нахмурился, глядя, как Бернард с хрустом разгрызает очередную голову.
Грэйт, сидевший рядом, отмахнулся:
— Ничего страшного, есть можно.
Он был уверен: из кроликов лишь ушла часть белков, пошедших на новые ткани, — никаких посторонних веществ, ни наркотиков, ни ядов, ни болезней. Чистое мясо, безопасное во всех отношениях.
Он взял палочками очередной кусок, тщательно прожевал, прищурился от удовольствия. Съев полтарелки, вдруг обернулся:
— Кстати, где Аппа?
Грэйт замер с палочками в руке и посмотрел на Бернарда. С тех пор как они прибыли в эльфийский лес, Аппа пропадал где‑то поблизости, но к обеду всегда являлся — особенно когда готовил сам Грэйт, а уж если на столе было мясо, то без двойной порции для него не обходилось. Иначе огромный нос зверя мог с лёгкостью опрокинуть хозяина на землю и устроить целое представление.
За столом повисла короткая тишина. Сайрила покачала головой, Бернард тоже. Лишь старейшина Фахим спокойно произнёс:
— Аппа сейчас ухаживает за одной из единорогов. Похоже, ему не до нас.
— А… — Грэйт приоткрыл рот, потом закрыл, не находя слов.
Когда он уговаривал Аппу отправиться с ними, действительно обещал: в эльфийском лесу живут прекрасные единороги, и, если тот пойдёт, то непременно встретит красавицу. Но, по правде говоря, после прибытия он о нём почти не вспоминал. Разве что, когда лечил больную единорожку Филлу, позволил Аппе побегать рядом и помогать встречать гостей.
Теперь же он задумался: за какой именно самкой ухаживает Аппа? Красива ли она? Сильнее ли его? Аппа в последнее время усердно тренировался под присмотром эльфов и уже достиг одиннадцатого уровня, но ведь и дикие единороги не слабы. А самцы из её стада — не станут ли мешать? Не потребуют ли по их звериным законам поединка?
На лесной поляне два зверя стояли друг против друга, опустив головы. Из спирального рога единорога сыпались искры, воздух потрескивал от напряжения. У Аппы же — огромные, почти четырёхметровые, ветвистые рога серебряного оленя — между их концами вспыхивала синевато‑белая сеть молний. По силе она ничуть не уступала грозовому сиянию противника.
После того как Аппа получил в награду единорожий рог и полностью его переварил, он не только поднялся до одиннадцатого уровня, но и обрел власть над молнией. Соединив эту силу с природной мощью и целительными способностями, он стал почти равен истинным повелителям грома.
— Досси! Давай, бей! — раздавались из чащи возбужденные крики единорогов.
Самка, ради которой всё началось, звалась Хилло. Она была признанной красавицей стада, и в округе нашлось бы не меньше десятка молодых самцов, мечтавших о ней. Но стоило Аппе появиться, как внимание Хилло обратилось к нему — пусть он и говорил на их языке с запинками, а человеческих слов вовсе не знал, только рычал и фыркал, как зверь. Её это не смущало.
Он был выше любого из её сородичей, рога его — не стройные спирали, а широкие ветвистые луки — имели особую, суровую красоту. Целительная сила и умение очищать болезни у него были не хуже, а теперь ещё и молнии слушались его воли. К тому же, в отличие от местных, он повидал мир: рассказывал о бескрайних степях, о варварах, что ловили его, о морских путешествиях, о битвах с людьми, чьи тела светились, о Новом Континенте, о богах Орла и Змеи, о высоком плато за краем Великого Леса. Всё это было для Хилло чудом, о котором она лишь мечтала.
Он говорил неловко, но она терпеливо учила его их речи. Ведь оба — звери с четырьмя копытами, звуки у них схожие, стоит лишь немного потренироваться.
Молодые самцы бесились от ревности, но ничего не могли поделать. Закон леса прост: кого выбрала самка, тот и достоин. У хищников соперника можно было бы просто разорвать, но единороги — хранители и целители — не знали таких способов. Зато им дозволялось состязание: пока выбор не сделан окончательно, самцы могли биться между собой. Победитель оставался, побеждённый уходил на окраину стада, и ни одна гордая самка больше не взглянула бы на него.
— Досси! Ещё раз! Бей! —
Молодой единорог взвился, копыта взрыли землю, и он метнулся вперёд, направив острый рог прямо в грудь противника. Аппа же лишь чуть опустил голову, его ветвистые рога почти коснулись травы.
— Ззз‑ла! —
Разряд ослепил поляну. Спиральный рог единорога столкнулся с электрической сетью между рогами серебряного оленя, и воздух взорвался грохотом. Молнии переплелись, силы оказались равны. Затем раздался удар, от которого дрогнула земля: рог Досси врезался в нижнюю развилку правого рога Аппы.
Но Аппа резко вскинул голову, поддел противника ветвями и отбросил его рог вверх. Острие лишь скользнуло по его лбу.
— Опять промахнулся.
— Жаль.
— С ним трудно — рога слишком широкие, стоит чуть повернуть голову, и всё, не пробьёшь, — шептались в чаще наблюдатели.
Аппа, не теряя времени, вновь наклонился, повернул голову и одной стороной рогов ударил снизу, под брюхо соперника. Мощным движением подбросил его вверх. Легче и ниже ростом, единорог взлетел, не успев опомниться. Аппа шагнул вперёд, встал на задние ноги, взмахнул тяжёлыми копытами — и ударил.
Досси, с отпечатком копыта на груди, отлетел к краю поляны.
В лесу пронёсся гул сожаления, но среди него прозвучал один радостный, высокий крик — Хилло приветствовала победителя.
Среди единорогов поднялось волнение. Из тени выступил новый соперник — белоснежный, с голубыми полосами по бокам, с прозрачным золотистым рогом. Он медленно опустил голову и произнёс на чистом эльфийском:
— Я Доэн из Леса Бурных Рек. Твой следующий противник — я.
Он говорил не ржанием, а словами, что уже само по себе выдавало силу и зрелость: лишь немногие из молодых единорогов владели человеческой речью.
— Конечно, можешь отказаться, — добавил он спокойно.
Аппа низко зарычал, копыта взрыли землю. Он принял стойку, готовясь к бою.
Поздним вечером семь или восемь эльфов вбежали в исследовательский форпост, перекрикивая друг друга:
— Грэйт! Беда! Твоя серебряная лань умирает!
