Он размышлял о позиции. Несколько секунд сосредоточенного молчания, и вдруг Линь Иян наклонился, сделал удар. Чёрный шар исчез в лузе, а биток, описав полукруг по зелёному сукну, замер в безупречном положении — идеальный угол для следующего удара. Последний красный шар глухо упал в лузу. На столе остались лишь цветные. Оставалось лишь забить их по порядку, и партия, а вместе с ней и весь групповой матч, были бы уверенно выиграны.
Под аплодисменты зрителей Линь Иян почувствовал, как напряжение спадает. Один за другим цветные шары исчезали в лузах. Когда на столе остались только биток и чёрный, зал вдруг взорвался аплодисментами. Это была не просто радость победы в партии — публика приветствовала приближение второго максимального брейка (147) в его карьере.
Первым поднялся Мэн Сяодун, протянул правую руку:
— Поздравляю.
Судья тоже пожал Линь Ияну руку, улыбаясь:
— Поздравляю.
Все понимали, что на уровне игры Линь Ияна последний чёрный шар не мог не попасть в лузу. Поэтому ещё до того, как он сделал удар, зрители, соперник и даже судья уже праздновали победу. Вернувшись в профессиональный спорт чуть больше года назад, он теперь достиг второго максимума. Будущее его обещало быть ослепительно ярким. И всё это в первый день основного турнира Открытого чемпионата, на родной земле, где китайский игрок устанавливал новый рекорд. Эта слава принадлежала не только Линь Ияну, она была гордостью всей китайской команды.
С 1982 года, когда был зафиксирован первый максимум, в истории снукера насчитывалось чуть более сотни брейков 147. Каждый из них занесён в архив Международной федерации бильярда. Каждый без исключения.
Линь Иян мягко похлопал Мэн Сяодуна по спине, словно говоря: старый друг, прости, но в этот раз я опередил тебя. Мэн Сяодун чуть улыбнулся и, сделав два вежливых шага назад, уступил ему место у стола.
Линь Иян взял мел, неторопливо натёр им наконечник кия, затем наклонился и ударил без прицеливания и без колебаний. С детства он отрабатывал этот удар, этот угол, эту силу сотни тысяч раз. Ошибки быть не могло. Чёрный шар стремительно скользнул в угловую лузу без малейшего сомнения, без отклонения.
Зал взорвался ликованием. Аплодисменты не смолкали. Публика благодарила Линь Ияна и Мэн Сяодуна за великолепный матч. Для болельщиков увидеть такую игру, стать свидетелями рождения максимального брейка, редкая удача.
Под светом прожекторов, среди грохота оваций, Линь Иян взглянул на место тренера, оно пустовало. Старик, вероятно, ушёл, в его возрасте долго сидеть тяжело. Линь Иян помахал зрителям, кивнул в знак благодарности, затем взял кий и направился по коридору к раздевалке.
Навстречу ему вышли У Вэй, Цзян Ян и Фань Вэньцун. Цзян Ян сразу обнял младшего товарища, хлопнул по спине:
— Тренер сказал, что ты сыграл отлично.
Он отпустил его и добавил:
— Он ждёт тебя за кулисами.
Их взгляды встретились — воина, только что покорившего арену, и друга, стоящего у выхода из коридора.
— Что, страшно выйти? — спросил Цзян Ян. — Испугался?
Да, он боялся. В мире было лишь несколько людей, перед которыми он мог испытать страх. Это был страх, рождённый почтением, уважением, что не угасло с годами, а стало лишь глубже, словно тяжёлый камень, лежащий на сердце и не позволяющий поступать опрометчиво.
Он снял бабочку, аккуратно спрятал её в карман брюк. Под дружеские подталкивания братьев крепче сжал кий и сделал первый шаг. Настал момент, которого он ждал.
За границей он не раз спрашивал себя: что, если, вернувшись домой, он уже не застанет старика? Линь Иян, чего ты ждёшь? Зачем возвращаться только тогда, когда станешь достаточно силён, чтобы играть на родной земле, выигрывать турниры? Разве не страшно? Старик, которому за восемьдесят, может уйти в любой миг, разве ты не боишься по‑настоящему?
Постепенно его взгляд расширился. За кулисами кипела своя жизнь: сотрудники суетились, игроки отдыхали, кто-то пытался сосредоточиться, настраиваясь на игру.
И вот — старик. Он сидел на временном складном кресле из чёрной кожи у зоны отдыха китайской команды, рядом — двое родных. Завидев Линь Ияна, они сразу узнали его, склонились к уху старика, что-то шепнули.
Под взглядом учителя Линь Иян подошёл ближе и остановился перед ним. Когда-то прямой, как стрела, Хэ Вэньфэн теперь не мог держать спину ровно, усталость после долгого матча давала о себе знать. За стёклами очков глаза его светились радостью и облегчением, что наконец-то он его увидел.
Линь Иян хотел произнести слово «учитель», но голос предал его. Тогда сухая ладонь коснулась его руки, учитель сжал левую, ту, что не держала кий. Это прикосновение вернуло его в прошлое, в день, когда он впервые стал учеником Хэ Вэньфэна в Восточном Новом городе.
Тогда в комнате было полутемно, лишь столы ярко освещались, а из приоткрытой двери офиса доносился голос комментатора с записи матча. Он помнил всё — запах бильярдной, следы от швабры на бетонном полу.
Он знал, что был неправ. Неправ в своём упрямстве, в уходе из Восточного Нового города, в нежелании признать ошибки. Самая тяжкая вина в том, что он оставил наставника и братьев, отказался от дома и трудом завоёванного места, лишь бы не склонить голову. Гордый, вспыльчивый юноша считал, что уход — поступок благородный, достойный, что все вокруг нарочно мешают ему, унижают… забыв, что всё началось с его собственной ошибки. Любая вина, какой бы ни была, требует признания.
— Шестой, — хрипло произнёс Хэ Вэньфэн, сжимая его руку. После долгой паузы повторил: — Шестой…
Все ожидали, что старик скажет что-то о только что сыгранном максимуме. Но он лишь вытер глаза тыльной стороной ладони и тихо, с волнением, произнёс:
— Подрос… Руки у тебя стали большие, раньше такими не были…
Учитель уже не мог держать его руку крепко. Линь Иян опустился на колени, поставил кий на пол и обхватил обеими руками сухие, морщинистые, с выступающими жилами, старческие ладони.
Слёзы застилали глаза. Он посмотрел на учителя и, с трудом подбирая слова, сказал:
— На улице пасмурно… Если пойдёт дождь, вам, в вашем возрасте, будет тяжело. В следующий раз, когда будет прямая трансляция, я заранее позвоню вам, чтобы вы могли посмотреть дома.
