— Ты хочешь влезть в эту мутную воду? — вдруг спросил Мо Сыгуй.
Чу Динцзян остановился на ступенях и обернулся.
— Да.
Не нужно было уточнять, они оба знали, что речь идёт о борьбе за престол.
— У каждого своя дорога, — тихо произнёс Мо Сыгуй, поглаживая трубку. В голосе его прозвучала усталость.
В памяти Мо Сыгуя всплыла холодная и гордая Лоу Минъюэ. А рядом с ней совсем другая, прежняя Цю Нинъюй, простая, чуть мальчишеская. Время вырезает на человеке новый облик.
Если между ними и есть сходство, то лишь упрямство.
— Когда Нинъюй была ребёнком, — заговорил Мо Сыгуй, — она однажды попробовала в пекарне Лю золотистые финики с османтусом и с тех пор ела только там. Четыре года подряд. Когда лавка закрылась, она всеми способами искала хозяина, но не нашла. С тех пор больше не притронулась к этому пирожному, решила, что никто не сделает лучше. Хотя ведь других и не пробовала. Я сказал ей, что если бы их сладости были так хороши, лавка не разорилась бы. Но она стояла на своём. Упрямая, как ослиха, не правда ли?
Он подождал ответа, но тишина затянулась. Мо Сыгуй решил, что Чу Динцзян ушёл, и уже хотел откинуться в кресле, как вдруг услышал:
— Может, дело не в пирожных. Просто она слишком верна чувствам. Не ест, потому что не хочет вспоминать.
Мо Сыгуй вздрогнул. Вспомнился тот старый хозяин лавки — ветеран с поля боя, у которого хромала нога, с тёмным лицом, но улыбка была доброй и простой. Он жил один, держал в доме кошек и собак. Цю Нинъюй каждый раз засиживалась у него на час-другой, слушая рассказы о пограничных сражениях.
Да, верность чувствам.
Мо Сыгуй вдруг понял, что Лоу Минъюэ вовсе не упряма, она просто слишком глубоко чувствует. Всё, что однажды запало в сердце, остаётся там навсегда. Если она так дорожила случайным знакомством с хозяином лавки, что же говорить о гибели семьи Цю и собственной матери? Она, должно быть, испытывает огромную боль…
Глаза защипало. Он крепко зажмурился.
Ясная лунная ночь.
На стыке земель Ляо, Сун и Западного Ся свистел пронизывающий северный ветер. У подножия Чёрной горы, в тени, прижималась к земле старая постоялая изба. Доска над дверью, сгнившая, скрипела под порывами ветра. Все десяток её комнат были заняты.
В заднем дворе мелькнула тень, кони тревожно заржали, но вскоре стихли.
В углу конюшни, в куче сена, лежала женщина в чёрной облегающей одежде, насквозь промокшей от крови. Тёмно-красная жидкость расползалась по соломе, воздух густел от запаха железа.
Она сорвала с лица маску. Под ней открылась красивая, но суровая, израненная женщина. Сжав брови, она почти грубо разорвала одежду на плече. Кожа там была изрезана, мясо вспухло. Достав нож из сапога, она, стиснув зубы, выковыривала дыру в плече.
Наконечник стрелы с клочком плоти упал в сено.
Она сразу засыпала рану лекарством от ран и туго перевязала. Пот лился по лицу, силы уходили. На теле были раны от ножей и мечей разного размера, но времени лечить их не было.
Отдохнув немного, она кое-как обработала самые тяжёлые раны и, обессилев, легла на сено.
В полусне её пальцы сжимали пустой флакон, словно в нём заключалась жизнь. Это было лекарство Мо Сыгуя. Она верила ему безоговорочно. И, может быть, держась за этот флакон, она держала и его руку. Пока он есть, она не умрёт.
Кровопотеря и долгий путь вымотали её. Она собиралась лишь коротко передохнуть и уйти, но незаметно провалилась в сон.
Во сне не было ни отцовской смерти у реки, ни пламени, ни материнских глаз, застывших в огне. Был только юноша с глазами, как весенние цветы персика, стоящий у лавки Лю. Солнечный свет ласкал его плечи, он улыбался, глядя, как она играет с котятами, и время от времени отпускал насмешливые, но тёплые слова.
Как же это было прекрасно.
— Кровь! На земле кровь! — резкий крик прорезал тишину.
Лоу Минъюэ распахнула глаза. Она всё ещё лежала в сене. Сквозь щель в окне струился мягкий утренний свет. Но медлить было нельзя. Она перекатилась, взобралась на балку и, сосредоточившись, выпустила духовную силу, чтобы ощупать пространство снаружи.
