— Какое ещё «великое дело Ляо»? — спокойно произнесла Нин Яньли. — Всего лишь прикрытие для чьей-то алчности.
— Вот как ты думаешь? — усмехнулся Елюй Цзинъе.
— А разве не так? — ответила она вопросом на вопрос.
— Кто знает, — протянул он с ленивой усмешкой, в которой слышалось и насмешка, и усталость. — Борьба за власть — самое скучное занятие на свете.
Нин Яньли холодно усмехнулась про себя. Если тебе это так скучно, зачем же ты всё ещё борешься?
— Возвращайся, — сказал Елюй Цзинъе после короткой паузы. — Я подумаю над твоими словами. Делай, как считаешь нужным, а последствия я возьму на себя.
Он прекрасно видел, что творится у неё на душе, но не стал объясняться. Всё, чего он добивался, было куда больше, чем просто власть.
Когда Нин Яньли ушла, Елюй Цзинъе ещё немного посидел, потом поднялся и, взяв фонарь, направился в библиотеку.
Там не горел свет. С его входом тёплый свет фонаря медленно осветил окружающее. Книг на полках было немного, на трёх стенах висели портреты. На каждом — разные лица, но одни и те же глаза, узкие, как крылья феникса, и та же ослепительная осанка.
— Елюй Цзинхун, — тихо произнёс он, касаясь пальцами одного из портретов. — Настоящий мой племянник… На миг даже показалось, будто старший брат воскрес.
Братья были похожи, словно близнецы, и связаны крепкой, почти неразрывной привязанностью. Когда-то его заговор потерпел крах, и чтобы удержаться в Ляо, Елюй Цзинъе потратил все силы. Междоусобицы, равновесие кланов; не оставалось простора для поисков Гу Цзинхуна. Но он никогда не прекращал их. И вот, после стольких лет, он нашёл лишь изуродованное тело.
Говорили, тот ребёнок был одарён: семь отверстий, семь чувств, соединённых духом…
В комнате стояла тишина, нарушаемая только его всё более тяжёлым дыханием. Глядя на нахмуренные брови юноши на портрете, он словно снова видел себя десятилетней давности, мальчика, которому ежедневно вливали в рот яд. Даже теперь, просыпаясь среди ночи, он чувствовал ту же боль, разъедающую кости, и просыпался в холодном поту. Тогда он жил в постоянном страхе, как ягнёнок, откормленный к закланию.
Император, его двоюродный брат, относился к нему с показной добротой, но всякий раз, глядя на его бледное лицо, Елюй Цзинъе ощущал лишь ужас.
Он отнял руку от портрета, прижал ладонь к сердцу и усмехнулся.
— Елюй Цзинхун, ты ведь не знал, что и я был их лекарем, их «человеком-лекарством». Но что с того? Тот брат, что ждал моей крови, умер от меня, этого лекаря. Столько тайн ушло в могилу вместе с прошлым поколением, и только я один всё помню.
Он поднял взгляд, и в глазах его вспыхнул холодный огонь.
— Не тревожься. Судьба нынешнего Императора будет той же. Вашу ненависть я и закончу.
Елюй Цзинъе снял колпак с фонаря и один за другим поднёс к огню все портреты, которые вспыхнули и превратились в пепел.
Когда он вышел из библиотеки, лицо его сохранило прежний вид, а у дверей ждал телохранитель — Бай У, наполовину товарищ, наполовину охранник.
— Господин, неужели Нин Яньли и вправду предала принцессу Хуанъу? — не выдержал тот.
— А ты предашь меня? — спросил Елюй Цзинъе, повернув голову.
Бай У мгновенно поклонился.
— Клянусь следовать за вами до смерти.
