Ну и ломается! Динъи стиснула зубы:
— А где он служит? Я сам передам. Видите, дело горит, люди ждут, вы только возьмите иглу да идите!
Ма понял, что пора уступить и кивнул:
— Ладно уж, ты по делу хлопочешь, не стану упрямиться. — Он снял со стены масляный зонт и протянул ей. — Сына моего зовут Ма Лянъин, он повар в северном крыле поместья Чунь‑циньвана. Парень толковый, готовит так, что сам ван хвалит. Как только кому‑нибудь из знати стол накрывают — восемь блюд, восемь закусок, пирожные, сладости — всё он один управляет.
Динъи удивилась совпадению и с улыбкой сказала:
— Сын у вас молодец, повар — дело надёжное, голодным не останется. — Она завернула ему узелок и подтолкнула к двери: — Ступайте скорее, а то дождь хлынет, мул оступится — беда.
Кожевник, покачиваясь, пошёл к Дэншикоу, а она, зажав зонт под мышкой, направилась к поместью Чунь‑циньвана.
Ворота дворца, как и прежде, внушали почтение. У ворот был тот же привратник. Он узнал её и ткнул пальцем:
— Опять ты?
— Простите, — улыбнулась она. — Мне бы Ма Лянъина, отцу его зонт передать.
— Повар Ма на пиру, нет его, — ответил тот.
— Как это на пиру? Он же повар, а не гость. Кто же тогда готовит?
— В Хуэйбиньлоу новые блюда подают, он туда учиться пошёл. Поест, глянет, как готовят, потом здесь повторит, когда ван захочет. Так у них заведено. — Привратник махнул рукой: — Оставь зонт, передам. А теперь ступай, у ворот посторонним стоять нельзя.
Таковы порядки за дворцовыми стенами: дом знатного — словно море, глубоко не доплывёшь.
Динъи вздохнула. Она всегда знала, чего хочет, но стоило оказаться у ворот дворца Чунь‑циньвана, как сердце начинало биться быстрее. Ей хотелось увидеть самого вана. Повезёт — судьба, нет — тоже судьба. А если бы и встретила, что сказала бы? Разве что пару слов похвалы, да поклон. Ван человек добрый, кивнёт, велит пристроить её где‑нибудь в уголке и, глядишь, возьмёт с собой на ЧанбайшаньЧанбайшань / гора Чанбай (长白山, Chángbáishān) — священный вулканический хребет на границе Китая и Кореи, одно из ключевых мест происхождения маньчжурского народа. Вершина известна своим озером Тяньчи («Небесное озеро»). More. Не то, чтобы без него она не смогла бы поехать, но страшно. На севере нынче неспокойно, разбойники шастают, поймают — обчистят, а то и хуже. Девушке одной — прямая дорога к гибели.
Она повернулась, чтобы уйти. Динъи только шагнула под навес, и тут же хлынул дождь, крупными каплями, с гулом. Пыльная дорога мгновенно превратилась в липкую жижу. Вот беда. Пришла зонт отдать, а сама без шляпы, без плаща. Привратник подгоняет, не пускает под навес: и не уйдёшь, и не спрячешься.
У ворот вана не укрываются от дождя, не положено. Конь её стоял у ивы, у самого Хоухая, и Динъи решилась: выскочит, вскочит в седло, домчится, авось успеет.
Но гроза разыгралась всерьёз. Небо почернело, будто котёл перевернули, хоть глаз выколи. Всё, пропала, куда идти? Она металась, не решаясь шагнуть под молнии, а за спиной привратник торопил:
— Давай уж, а то управляющий увидит, и мне влетит!
Под ливнем выгонять человека — ни капли жалости. Но что поделаешь: и дворец Чунь‑циньвана, и дворец Сянь‑циньвана — всё одно, не дома милосердия. Слуги у них все на один лад.
Динъи вздохнула, прикрыла голову рукавом и уже собиралась выйти, когда на ступенях появился человек с зонтом. Он шёл неторопливо, дождь стекал по краю, намочив подол халата, и ткань блестела мягко, с дымчатым отливом, словно фарфор под глазурью.
Наверное, кто-то из дворца, не прохожий же. Динъи остановилась и глянула под зонт. Он опустил его. Золотой венец, алый шнур, и в тусклом свете фонаря его черты проступили ясно, будто вырезанные.
Человек, привыкший к делам и власти, держал себя прямо, как натянутый лук. Он поднял глаза, узнал её и сказал почти по-дружески:
— Пришёл?
Динъи смутилась и тихо ответила:
— Да, ван-еВан-е (王爷, wángye) — уважительное обращение к вану. More. — И, опомнившись, она сделала поклон. — Ван-еВан-е (王爷, wángye) — уважительное обращение к вану. More, да пребудет с вами благополучие.
Он чуть приподнял руку:
— Встань. Что на этот раз привело?
