В степи они остались наедине. Под луной они сидели друг против друга и говорили о вещах, до которых в обычной жизни не дотянуться.
Сначала у Вэнь Динъи было на душе тяжело: щеки надуты, глаза вот-вот наполнятся слезами. Потом двенадцатый ван стал рассказывать о своем детстве, как его не жаловали, как поддевали и унижали. Словом, состязались, кто несчастнее, и он своим горьким прошлым пытался утешить ее.
А она думала: «Разве твоя беда может сравниться с моей? У меня ведь ни отца, ни матери, а твои хоть и словно их нет, но все же живы, можешь видеть их, когда пожелаешь. Ты с малых лет рос в шелках, а я уже в шесть лет познала, что такое нужда: голод, холод и людское презрение. Что тут сравнивать?»
И все же она была ему благодарна. Такой внимательный человек, знатный, избалованный судьбой ван, сидит на холодном камне, чтобы утешить ее. Разве это не трогает сердце?
Вэнь Динъи по натуре не упряма. Она умела различать добро и зло. Не потому, что ее отец пал от руки рода Юйвэнь, она должна теперь ненавидеть всякого, кто носит это имя. Нет. Она понимала, причины тех событий ей неведомы, но роскошь и размах их дома говорили сами за себя. «Три года чистого правления — сто тысяч лянов серебра», — эту фразу она знала. Если бы отец не пользовался властью и не брал лишнего, разве накопил бы такое богатство? Чиновник второго ранга получал сто пятьдесят пять лянов жалованья и столько же мер риса, вместе с «деньгами на честность» — от силы семьсот лянов в год. На это не купишь в столице особняк и не содержишь сотню слуг. Так что копаться в прошлом бессмысленно. Все делают вид, будто ничего не знают. Пока двор не решит устроить проверку, лучше молчать: половина столичных чиновников тогда пойдет ко дну. Просто ее отцу не повезло. В какой-то миг его выдвинули вперед, сделали козлом отпущения. Хотела бы она ненавидеть, да совесть не позволяет. Если бы он был безвинно оклеветан, тогда другое дело. Тогда бы она возненавидела род Юйвэнь до конца дней.
Теперь же она смотрела на все спокойно — и на двенадцатого вана, и на седьмого. Ни любви, ни ненависти. Ей оставалось лишь добросовестно исполнять поручения, беречь тайну и, когда доберутся до ЧанбайшаньЧанбайшань / гора Чанбай (长白山, Chángbáishān) — священный вулканический хребет на границе Китая и Кореи, одно из ключевых мест происхождения маньчжурского народа. Вершина известна своим озером Тяньчи («Небесное озеро»). More, честно открыть, кто она есть. Ведь ей хотелось только одного — быть рядом с братом. Для этого нужно вымолить у обоих ванов снисхождение и прощение.
— Двенадцатый ван, — сказала она, — в день, когда вы будете праздновать мой отложенный день рождения, не могли бы вы помочь мне в одном деле? Неловко снова просить, но ведь в день рождения имениннику дозволено многое.
Хунцэ улыбнулся краешком губ. Он и забыл, что у них день рождения в один и тот же день. Да и неважно, дела этого паренька всегда были пустяками. Он кивнул:
— Если это не нарушает закон, помогу, чем смогу.
Переодеться мужчиной ведь не преступление? Пусть обман и вызывает гнев, но закон можно обойти, если ван захочет закрыть глаза. Она засмеялась:
— Я человек порядочный, никогда не делаю ничего неприличного.
Он приподнял бровь:
— Правда?
Такой тон напомнил ей, как они с Сячжи воровали собаку. Щеки вспыхнули, хорошо хоть ночь скрывает смущение.
— Зачем вы добавили это «правда»? — пробормотала она. — Кто может поручиться, что за всю жизнь не сделал ничего постыдного? Главное — не переступать через совесть. Слишком уж серьезно жить нельзя, от этого только устаешь. Разве не так?
Он кивнул:
— Верно. Когда слишком стараешься быть безупречным, сердце устает. Я раньше был таким, хотел все довести до совершенства, а в итоге тратил силы впустую.
Она подняла лицо:
— Поехать в НингутаНингута (宁古塔, Nínggǔtǎ) — исторический военный и административный округ на северо-востоке Китая, в Маньчжурии; в эпоху Цин служил местом ссылки, гарнизоном и опорным пунктом на границе, известным суровым климатом, снежными зимами и тяжёлыми условиями службы и заключения. More — тяжелое поручение. Неизвестно, как долго придется там оставаться. А потом, как думаете, двор снова пошлет вас в ХалхаХалха (喀尔喀, Kè’ěrhā / Khalkha)— историческая область и этнорегион Монголии; земли халхаских монголов, составлявших главный и самый многочисленный этнос Средней и Внешней Монголии. Название относится как к территории, так и к народу, традиционно занимавшему центральные и восточные районы Монголии. More? Я знаю, вы не любите то место.
На лице Хунцэ легла тень.
— Если в ХалхаХалха (喀尔喀, Kè’ěrhā / Khalkha)— историческая область и этнорегион Монголии; земли халхаских монголов, составлявших главный и самый многочисленный этнос Средней и Внешней Монголии. Название относится как к территории, так и к народу, традиционно занимавшему центральные и восточные районы Монголии. More не случится новых смут, я смогу спокойно жить в столице. Но стоит подняться ветру, первым отправят меня.
Лишь сблизившись с ним, Вэнь Динъи поняла, что и у ванов хватает тревог.
— Вы ведь тоже сын Императорского Отца, — возмутилась она. — Чем вы хуже других? Ведь беспорядки в ХалхаХалха (喀尔喀, Kè’ěrhā / Khalkha)— историческая область и этнорегион Монголии; земли халхаских монголов, составлявших главный и самый многочисленный этнос Средней и Внешней Монголии. Название относится как к территории, так и к народу, традиционно занимавшему центральные и восточные районы Монголии. More — не ваша вина. Почему же расплачиваетесь вы?
Он усмехнулся, видя, как она сжимает кулаки.
— Таков удел королевского рода. Все решает сила за спиной. Мы, братья, одинаково носим кровь Императорского Отца, но кто станет первым, а кто вторым, зависит от рода матери.
Вечерний ветер тронул его волосы, перехваченные жемчужной лентой; несколько прядей упали на щеку. Он откинул их мизинцем, легкое движение, от которого у Вэнь Динъи перехватило дыхание.
— У вас руки… такие красивые, — вырвалось у нее.
— Что? — удивился он.
Она сама испугалась. Проговорилась! Наверное, ему еще никто такого не говорил. Девушка поспешно заговорила:
— Я хотела сказать, что руки у вас ухоженные, не то что у нас, кто грубую работу делает: пальцы словно сучки.
Он опустил глаза, разглядывая ладони, не находя в них ничего особенного. А Вэнь Динъи вдруг стало не по себе. Сердце защекотало, она отвернулась, взглянула на небо и пробормотала:
— И не заметил, как поздно стало. Пора возвращаться.
Он не видел ее лица в темноте и спросил:
— А в тот раз, когда ты гадал по руке, ты и вправду умеешь, или просто выдумал?
Она замялась:
— Конечно, умею! Разве вы не слышали, как уверенно я говорил? Вас-то я бы не стал обманывать, вы ведь мой благодетель.
Он улыбнулся с легким сомнением, не объясняя, что имел в виду.
Дольше оставаться нельзя. Чем больше разговоров, тем выше риск выдать себя.
— Уже поздно, — поспешно сказала она. — Боюсь, господин мой станет искать меня. Пойдемте обратно.
Он поднялся. Край его халата задел ее руку, и сердце у нее дрогнуло. Странная грусть нахлынула.
Когда они вернулись в постоялый двор, большинство уже спало. Лишь изредка попадались сонные люди: кто-то, обмахиваясь банановым веером, шаркал босыми ногами по камням, кто-то шел за водой.
— Отдохните, ван, — сказала она. — Целый день в седле, кости, должно быть, ломит. Ложитесь пораньше, завтра я приду пожелать вам доброго утра.
