Он велел подать зонт и раскрыл его над её головой:
— Снег идёт, я провожу вас. Только будьте осторожны у седьмого вана. Если что, крикните громче, люди мои рядом, сразу ворвёмся. Вы, госпожа, человек редкий, наш хозяин не ошибся. Берегите себя. Двенадцатый ван — мужчина с честью и умом, трудности пройдут, и хорошие дни ещё будут.
Динъи рассмеялась:
— Не называй меня «госпожой», неловко слушать. Я вижу всё ясно: не возгоржусь от его любви и не унижусь из-за своего происхождения. Я — это я, такая же, как прежде.
Ша Тун ещё больше проникся уважением. Такая выдержка — редкость. Он улыбнулся:
— По правде, мне ближе ваше прозвище — Сяошу. Звонкое имя. А полное, Вэнь Динъи, звучит благородно, подходит женщине, равной двенадцатому вану. Но «Сяошу» — имя живое и упрямое. Маленькое дерево, что растёт наперекор ветрам, а вырастет, станет великой тенью.
Они говорили и смеялись по дороге. Когда они дошли до её покоев, Ша Тун откланялся. Динъи переоделась: длинная мужская роба, короткий кафтан, сапоги с носами. Всё аккуратно, как прежде. Надо было идти к седьмому вану: птицы ждут, без неё некому ухаживать.
Страх всё же жил в сердце. Вчерашнее унижение стояло перед глазами, тело помнило каждое прикосновение. Но уйти нельзя. До Нингуты ещё далеко, и как бы она ни старалась избегать встреч, судьба всё равно сведёт их.
Она шагнула через двор. Гошихи у ворот переглянулись, шепчутся, но она не обратила внимания. За десять лет, притворяясь мужчиной, она научилась равнодушию. Столичные господа могут думать что угодно.
Ветер гнал снежную пыль, будто тысячи белых искр. Она подняла полог и вошла. Снег влетел следом и растаял на ковре у порога. Девушка не смела поднять глаза. Перед ней, недалеко, виднелся подол халата седьмого вана. Она, как прежде, склонилась и поклонилась:
— Приветствую хозяина.
Седьмой ван до этого метался по комнате, не зная, как встретить её. Он хотел говорить разумно, но стоило ей войти, как все слова рассыпались. Ему стало стыдно. Мужчина, унизивший женщину, не может оправдаться. Он вспоминал вчерашнее: как схватил, как сорвал одежду, прижал к постели, и не верил, что это был он. Будто бес вселился. Он хотел извиниться, сказать, что поступил как зверь, но язык не повернулся. Всё-таки он из рода Юйвэнь, не последний человек в империи.
Она стояла, не поднимая головы. Он пробормотал неловко:
— Встань.
Она спокойно повернулась к клеткам, занялась птицами. Он терзался, хотел заговорить, но не находил слов. Наконец она спросила:
— Утром вы кормили птиц? Воду налили?
Он подошёл ближе:
— Всё сделал. Боялся, что ты не вернёшься, а птицы погибнут. За них ведь сотни лянов заплачено… Сяошу, вчера я был груб. Прости. Не знаю, что на меня нашло.
Она подняла глаза:
— Здесь много неупокоенных душ. Людей ссылали, как скот, без суда и жалости. Разве хозяин может смотреть на это спокойно?
Он смутился:
— Верно, нельзя. Я велю пересмотреть дела, чтобы ахи не мучили людей. Скажи, что ещё не так, всё исправлю. Только не сердись. С сегодняшнего дня я другой человек. Дай мне шанс начать заново.
— Я и дальше буду служить вам, как прежде, — ответила она тихо. — Но хочу сказать несколько слов. Послушаете?
Седьмой ван напрягся, будто ждал приговора:
— Конечно, говори. Только… мягче, ладно? Я вспыльчив, могу не сдержаться.
— Господин, — произнесла она, — прошлую ночь я провела у двенадцатого вана. Вы знали?
Он вздрогнул, будто ножом полоснули:
— Может, обойдёмся без этого? Я всё ещё люблю тебя. Зачем ранить? Я ведь искренен. Ты была мужчиной — я любил тебя, стала женщиной — люблю ещё сильнее. Мне всё равно, что было между тобой и двенадцатым. Только скажи: у вас… что-то случилось?
Она вспыхнула. От таких слов не отвертишься, но и отвечать неловко. Лучше прямо:
— Вчера я сказала всё, что думала, и за ночь не передумала. Я простая девушка, живу как умею. Виновата лишь в том, что скрывала правду и пошла к вам в гошихи. Теперь жалею. Вы страдаете из-за меня, не хотела этого. Подумайте сами: вы заметили меня только потому, что рядом не было других. Среди грубых мужчин я показалась особенной. Вернёмся в столицу, и я потеряюсь в толпе. Потерпите немного, потом сами поймёте.
Седьмой ван нахмурился:
— Неправда. Если бы ты была ничем, Хунцэ не стал бы соперничать со мной. Вы, женщины, любите, когда вас балуют. Двенадцатый умеет устраивать праздники, а я куплю сотню овец, пусть будет тебе праздник. Отдам тебе пастбище, будешь стричь шерсть, доить молоко, продавать — вот настоящее дело! Я не мечтатель, я человек практичный. Императором мне не быть, зато деньги зарабатываю. Мы богаты, разве плохо?
За стеной На Цзинь, слушая, только вздыхал: «Безнадёжен! Женщину надо очаровывать, а он ей про овец да про баранов. Как тут тягаться с двенадцатым, у которого и слово — как шелк?»
И правда, Динъи покачала головой:
— Дело не в деньгах. Я слушаю сердце.
— А я не могу войти в твоё сердце? — вспыхнул он. — Чем я хуже? Рост есть, лицо есть. Разве только не умею притворяться, как двенадцатый. Но я человек прямой. Останься со мной, не будешь знать нужды. Я не трону твоего учителя, даже помогу ему. Пусть живёт спокойно. Разве это плохо?
Она нахмурилась:
— Я уже ушла от учителя, не хочу, чтобы его втягивали в мои дела. Если тронете — буду биться насмерть.
Он понял, что наткнулся на камень. Что поделать — соперник силён. Всё, что он может предложить, двенадцатый даст вдвойне. Остаётся одно — быть терпеливым.
Через мгновение он хлопнул себя по колену:
— Ладно, учителя не трону. С этого дня будем соперничать честно. Посмотрим, кто из нас лучше. Если выберешь меня — не зря старался; если его — тоже спасибо, я помог ему стать достойнее. Не буду давить, решай сама. Только пока ты здесь, не держи сердце в другом лагере. Выбирай того, кто любит по-настоящему. Я старше тебя и знаю жизнь. Поверь, не ошибёшься.
Динъи вздохнула и ответила покорно:
— Слушаюсь, господин.
На этом разговор и закончился. Спорить дальше было бессмысленно. Пусть время остудит сердца. Тогда, может быть, всё уляжется.
