— В деле Хайлин-ванфэй, простите, мне нечего сообщить. Это дело также не имеет отношения к убийству линьфэнь-сяньчжу.
— О, цзефу1 столь в этом уверен?
— Хайлин-ванфэй покинула монастырь Ганье по иным важным причинам, — медленно произнес Ян Ши道. — Об этих причинах У-вану лучше не знать.
Вновь вернулось это знакомое ощущение: «взрослые дела, детям в них лезть не след». Ли Юаньгуй закусил нижнюю губу, наконец не выдержал и достал из-за пазухи указ, написанный ему лично императором:
— Я исполняю повеление Тяньцзы и главенствую в расследовании дела линьфэнь-сяньчжу. Хайлин-ванфэй изначально является главной подозреваемой. Прошу Ян-гуна честно поведать Юаньгую, где она сейчас, иначе Юаньгую останется лишь доложить Тяньцзы о преступном неподчинении указу.
Он развернул указ и обеими руками протянул его Ян Шидао. Ян Шидао также принял его обеими руками, встал и, подняв над головой, преклонил колени. Почтительно и быстро он пробежал глазами по строкам. Сейчас он занимал должность чжуншу-лина и ежедневно составлял указы, потому почерк хуанди был ему прекрасно знаком, и он не мог усомниться в подлинности документа — так с некоторым самодовольством подумал Ли Юаньгуй.
Ян Шидао поднял голову, на его лице вновь появилась приветливая и мягкая улыбка:
— Шидао проявил непочтительность и не смеет принять наставление У-вана. Если Шисы-лан доложит об этом в докладе, Шидао со смирением примет наказание.
С теплой улыбкой фума Ян почтительно обеими руками вернул указ Тяньцзы Ли Юаньгую. Тон его был безупречно кротким и смиренным, однако смысл слов гласил: «Мне плевать на указ, и что ты сделаешь? Хочешь жаловаться — иди жалуйся».
Ли Юаньгуй остолбенело принял указ, на миг лишившись дара речи. Ему и в голову не могло прийти, что пятый цзефу Ян Шидао, известный своей робостью и покладистостью, осмелится открыто пойти против указа.
— Отец!
Стоявший у дверей Ян Синьчжи тоже опешил, этот возглас вырвался у него непроизвольно. Очевидно, он тоже не ожидал, что отец посмеет так поступить.
Ли Юаньгуй и Ян Шидао одновременно обернулись на рослого парня. Ян Шидао убрал улыбку, став серьезнее. Он по-прежнему игнорировал сына и обращался только к Ли Юаньгую:
— С прошлой осени мой никчемный сын пользовался вашим покровительством и заботой, Шисы-лан, за что я глубоко признателен. В деле линьфэнь-сяньчжу вы с моим сыном зашли слишком далеко. По долгу службы и по личным соображениям я не могу не предостеречь: У-вану лучше поскорее отступиться и не лезть в эту мутную воду.
— Почему? — допытывался Ли Юаньгуй. — Я веду расследование, лично получив указ Тяньцзы. Инян умерла безвинно и несправедливо, к тому же это бросает тень на доброе имя хуанхоу. Что дурного в том, что я ищу ее убийцу? Почему пятый цзефу не желает помочь?
Ян Шидао тихо вздохнул, его красивое лицо омрачилось:
— На те слова, что Шисы-лан только что произнес, мне трудно ответить по порядку. Скажу лишь одно: ваши слова о том, что Инян «умерла безвинно и несправедливо», не совсем верны.
— Что вы имеете в виду? — спросил Ли Юаньгуй. — Разве могла она, одинокая дева, девять лет прожившая взаперти в глубине дворца и не видевшая посторонних, совершить какой-то грех? Неужели она сама виновата в своей внезапной смерти на свадьбе?
Он был сильно взволнован, и тон его стал резким. Ян Шидао не стал принимать это на свой счет и лишь безучастно улыбнулся:
— Жены и дочери Си-вана и Хайлин-вана девять лет жили в закрытой обители, они, разумеется, не могли совершить проступков. Однако десять лет назад, когда линьфэнь-сяньчжу еще находилась в Восточном дворце, она вряд ли была столь чиста и невинна.
— Десять лет назад… — Ли Юаньгуй задумался и невольно рассмеялся. — Пятый цзефу шутит. Десять лет назад Инян в Восточном дворце было всего шесть-семь лет, как она могла быть не чиста и не виновна? Даже если она с кем-то ссорилась, это были лишь детские игры и споры времен чуйтяо цзунцзяо2, разве могло это вернуться к ней возмездием спустя десять лет?
Ян Шидао на мгновение задумался, жестом подозвал Ян Синьчжи, велев сыну сесть рядом с Ли Юаньгуем, и, поглаживая бороду, серьезно произнес:
— Возможно, мне не следовало говорить то, что последует далее, но вы оба молоды и горячи, не знаете всех тонкостей и опасностей этого дела. Если я не объясню всё прямо, вы, боюсь, не прекратите свое безрассудство и в какой-то момент навлечете на себя небесную кару. Та линьфэнь-сяньчжу, старшая внучка Тайшан-хуана… эх, она и пала жертвой небесной кары.
Ли Юаньгуй и Ян Синьчжи переглянулись, на лицах обоих застыло недоумение — что значит «пала жертвой небесной кары»?
— Во время великой смуты в конце династии Суй я находился в Восточной столице Лояне и был вынужден подчиняться мятежнику Ван Шичуну. В то время все люди поговаривали, что небесный мандат принадлежит Тан. Я бросил дом и детей и бежал в Чанъань. — Ян Шидао взглянул на старшего сына, в его глазах промелькнуло некое подобие вины. — Тайшан-хуан тогда был в самом расцвете сил, полон величия, бывший тайзы был благороден и тверд, спокоен и располагал к себе. И отец, и сын были выдающимися людьми своего времени, однако стоило мне увидеть тогдашнего Цинь-вана, как я понял, кому на самом деле достался небесный мандат…
Красивый мужчина средних лет погладил свою безупречно ухоженную бороду и отрешенно улыбнулся:
— Возможно, вы мне не поверите. Подумайте сами, сколько великих полководцев, водивших войска в годы основания государства, никогда не служили под началом Цинь-вана и не исполняли его приказов? Их можно пересчитать по пальцам одной руки. И я, Ян Шидао, один из них. Не потому, что я не хотел — у Тайшан-хуана и бывшего тайзы были свои соображения. Я происходил из императорского рода прошлой династии и к тому же по указу стал фума, потому не смел и помышлять о лишних движениях. Однако Цинь-ван — ныне Чжушан — знал о моей преданности и после вступления в эру Чжэнгуань неизменно доверял мне и облекал властью… Эх, что-то я ушел от темы…
«Действительно, слишком далеко зашел», — мысленно возмутился Ли Юаньгуй. Впрочем, он понимал, к чему Ян Шидао развел эту канитель: он хотел подчеркнуть, что Цинь-ван — нынешний Тяньцзы — является «истинным владыкой», а сам Ян Шидао обладал прозорливостью. Но какое отношение это имеет к Инян?
— Чжушан отмечен небесным мандатом, поэтому в сотнях сражений при основании государства, бросаясь в гущу боя и не страшась стрел и камней, он ни разу не был ранен оружием, — Ян Шидао повысил голос. — Но знаете ли вы, какой была самая первая и великая опасность в жизни Чжушана? Это случилось в восьмой год Удэ, когда в Восточном дворце он выпил чашу отравленного вина, выплюнул несколько шэн3 крови и едва не скончался.
Об этом происшествии Ли Юаньгуй, разумеется, слышал — во дворце Даань от наложниц и служанок до него доходили слухи, изложенные совсем иными словами. Однако сейчас, когда об этом упомянул Ян Шидао, в его сознании будто сверкнула молния, и он выпрямился, упершись руками в колени:
— Та чаша с ядом… неужели это…
— Именно так, — кивнул Ян Шидао, глядя на него. — В восьмой год Удэ ту чашу с отравленным вином, что выпил нынешний Тяньцзы, тогдашний Цинь-ван, в Восточном дворце, поднесла ему именно Инян.
- Цзефу (姐夫, jiěfu) — муж старшей сестры. ↩︎
- Чуйтяо цзунцзяо (垂髫总角, chuítiáo zǒngjiǎo) — детские прически с распущенными волосами и пучками, метафорическое обозначение раннего детства. ↩︎
- Шэн (升, shēng) — мера объема, в эпоху Тан составлявшая около 0,6 литра. ↩︎
