— О тех, что ведают складами, — ответила она. — Мой третий брат когда‑то был обручен с их второй дочерью. Любили они друг друга, и он до сих пор её помнит. Узнай, не вышла ли она замуж. Если нет, у брата ещё есть надежда.
Хунцэ задумался. Вот и случай заслужить расположение будущего шурина ему предстал. Динъи очень дорожила этим братом, а без его согласия добиться её руки трудно. К тому же он понимал, что такое тоска по любимой. Но годы идут: девушке уже под тридцать, и вряд ли семья позволит ей ждать.
— Разузнать нетрудно, — сказал он. — Только боюсь, она давно замужем и с детьми.
— Тогда хоть брату станет легче, — вздохнула Динъи. — Он молчалив, но сердце у него тяжёлое. Жалко его. Он не как ты, кто может искать по всему свету. А он в столицу не вернётся, даже спрашивать о ней не смеет. Иногда вижу, как он сидит под карнизом и играет на флейте; звук жалобный, будто плачет.
— Понимаю, — тихо ответил Хунцэ. — Мужчина, если любит, всё держит в себе. Это тяжело. Только не знаю, повезёт ли Жуцзяню так, как мне. Ты ведь поклялась не выходить замуж, а у них с той девушкой всё ли так же?
— Кто знает, — сказала она, поправляя кисти на его нефритовой короне. — Насильно не бывает. Если судьба — хорошо, если нет — тоже не беда. Бывает, семья мужа всё испортит, а она и тогда хранит верность, и конца тому нет. — Потом, нарочно дразня, Динъи добавила: — Только смотри, не вздумай силой вмешиваться. В пьесах ваны часто злодеи, обижают мужчин и женщин. Мы так не поступаем.
Он воскликнул с притворной обидой:
— За кого ты меня держишь, за седьмого, что ли? Если бы я хоть раз пошёл кривой дорогой, ты давно была бы в моём доме, а не мучилась здесь. Я ведь всё ради тебя, а ты ещё упрекаешь!
Он нашёл повод и, смеясь, прижал её к себе.
Снаружи зашумел дождь. В саду листья бананового дерева, наполовину зелёные, наполовину жёлтые, дрожали под ветром. Сквозь тонкую занавесь окна они казались живыми.
Она улыбнулась, глядя на него сквозь лёгкую дымку:
— Мне пора. В дождь в горах уголь не добывают, может, Жуцзянь вернётся раньше…
Он не дал ей договорить и поцелуем заглушил слова. В этом поцелуе были и нежность, и нетерпение.
— Не уходи, — шептал он. — Не знаю, сколько опять будем врозь. Стоит подумать, и сердце сжимается. Динъи…
Его ладонь скользнула с её плеча вниз, обвила талию, и он прижал её к себе. Она покраснела, не смея взглянуть. Этот обычно сдержанный человек теперь был совсем другим.
Его дыхание стало хриплым, звериным, и она поняла, как тяжело ему сдерживаться. Он ведь рядом, и нельзя коснуться. Она сама обняла его за шею, встала на цыпочки и, подражая ему, коснулась его губ. И вдруг этот всегда уверенный ван смутился, словно неопытный юноша.
Динъи была смелой, ещё с детства упрямой. Если она решила, то делала, как бы это ни было безрассудно. Завтра им расставаться, и ей было жаль. Она не знала, чем кончится их любовь, но верила ему. Их чувства были тихими, без громких клятв, зато прочными, как камень.
Она стала расстёгивать его пояс, но застёжек оказалось слишком много, и пальцы её дрожали. В мечтах всё выглядело иначе… лёгкий взгляд, движение руки, и пояс падает. А тут девушка возится, краснеет, никак не справится.
Он рассмеялся, приподнял её подбородок и прошептал:
— Любимая, что ты задумала?
От этого слова у неё по коже пробежали мурашки. Она выросла среди простого люда, слышала всякое, и в любовных делах разбиралась не хуже его, просто не говорила вслух. Прижавшись к его плечу, она пробормотала, не останавливая рук:
— Пуговицы проклятые… в следующий раз сделай завязки.
Он не стал мешкать, сам развязал пояс и тихо поддразнил:
— Вот уж поспешная! Что ты творишь среди бела дня?
Она метнула на него взгляд:
— Хочу с ваном схлестнуться всерьёз.
Он сперва усмехнулся, но, услышав это, онемел и дрожащим пальцем указал на неё:
— Девушка…
— А ты где выучил своё «любимая»? — парировала она. — В борделе? Мамка‑сводня научила?
Он покраснел. В такие места он не ходил, ведь чиновникам это запрещено, да и сам он был человеком честным. Но как объяснить, что слово само сорвалось с языка? Он смутился и пробормотал:
— Я читаю всё подряд… какие книги ни попадутся. В них, в «Трёх словах и двух рассказах»1 или в «Новом свете лампы»2, встречаются такие выражения. Вот и запомнилось. Клянусь, никому, кроме тебя, не говорил. Между мужем и женой можно ведь не стесняться.
Её сердце потеплело.
— Кто тебе жена? — прошептала она, отводя глаза.
— А кто же, если не ты? — он повернул её к себе. — Ты моя фуцзин, и, пожалуй, пол‑Пекина уже знает. Раз уж обо мне говорят, что я невесту нашёл, как мне теперь быть, если ты не согласишься?
Они смеялись, перешёптывались, пока вдруг снаружи не раздался громкий крик. Голос принадлежал Жуцзяню. Он орал, надрываясь:
— Маленькая Цзао‑эр! Ты там? Выходи сейчас же, не то я ворвусь!
- «Три слова и два рассказа» (三言两拍, Sān yán liǎng pāi) — собирательное название пяти классических сборников новелл эпохи Мин, составленных Фэн Мэнлуном и Лин Мэнчу. Статья на википедии на китайском. ↩︎
- «Новый свет лампы» (剪灯新话, Jiǎn dēng xīn huà) — сборник новелл Цюй Ю; один из ранних образцов литературных «странных рассказов», сочетающий любовные, мистические и поучительные сюжеты, оказавший заметное влияние на позднейшую прозу и театральные адаптации. Статья на википедии на английском, китайском и других языках. ↩︎
