— Да, больше всех Э-ван заботился о своей матери, а почитал, помимо Вашего Величества, вероятнее всего, Куй-вана. Почему же он усомнился в двух самых важных для него людях? Полагаю, причиной стало вот это, — Хуан Цзыся открыла принесённую с собой фарфоровую коробочку и представила её взорам присутствующих. — Эта вещь, должно быть, Ван-гунгуну знакома лучше всех.
В коробочке лежали две наполовину разложившиеся маленькие рыбки, тонкие, словно комары, и крайне пугающие.
Ван Цзунши посмотрел на останки рыб, и на его бледном лице отразилось нечто вроде вздоха, наконец придавшего ему живое выражение:
— Хуан Цзыся, старик действительно не может не восхищаться тобой. Такую крошечную вещь ты всё же сумела найти.
— Цзыся нашла их в ичжуане, когда после вскрытия тел Чжан Синъина и его отца полностью промыла их внутренности своими руками. Они обнаружились в самой голосовой щели, — спокойно сказала Хуан Цзыся. — Точно такие же рыбки, точно в том же самом месте, точно такие же обстоятельства. Перед смертью характер погибших резко менялся: изначально добросердечные и спокойные люди становились необычайно фанатичными. Чжан Синъин перед смертью прямо заявлял, что я помогаю Куй-вану в его жестокостях, и хотел устранить меня ради блага всех людей. Отец Чжан после смерти сына взобрался на городскую башню, чтобы распространить среди жителей столицы слухи о мятеже Куй-вана. Разве такое поведение не точь-в-точь совпадает с поведением Э-вана?
Императрица Ван не верила своим ушам. Хотя она изо всех сил старалась сохранять спокойствие, подвески в её волосах непроизвольно мелко дрожали:
— Ты хочешь сказать, что с Э-ваном случилось то же самое? Что в его тело тоже кто-то поместил маленьких рыб?
— Верно. Именно из-за Агашэни Э-ван в приступе безумия покончил с собой, но перед смертью оклеветал Куй-вана, заявив, что это его рук дело!
Императрица Ван холодно фыркнула и взмахнула рукавом:
— Вздор! О том, что Э-ван погиб от рук Куй-вана, известно всем в Поднебесной. Перед смертью Э-ван лично сказал, что Куй-ван убил его. Ван-гунгун и сотня воинов армии Шэньцэ слышали это своими ушами и видели своими глазами. Кто поверит тебе сейчас, если ты скажешь, что он покончил с собой?
— Слуга не просто словами пытается пересмотреть дело, у меня в руках доказательства, — Хуан Цзыся достала из дорожного короба протокол вскрытия и подняла его. — После кончины Э-вана чиновники Далисы и Цзунчжэнсы пригласили Чжоу Цзыцина провести вскрытие. На данный момент документ подписан и опечатан, доказательства неоспоримы. У меня в руках копия, где чётко указано: рана на груди Э-вана идёт наискосок вправо и вниз. То есть относительно стоящего перед ним человека она направлена влево и вниз. Иными словами, если Э-ван не сам лишил себя жизни, то убийца мог быть только левшой.
Лицо Императрицы Ван становилось всё мрачнее, она не проронила ни слова.
— Однако всем при дворе известно, что несколько лет назад, во время подавления восстания Пань Сюня, Куй-ван подвергся нападению. Сейчас его левая рука способна лишь на простейшие повседневные движения, а основной рукой является правая. Убийство же требует немалой силы и точного угла. Разве могла его левая рука справиться с такой задачей?
Императрица Ван не нашла что ответить и лишь сердито взмахнула рукавом, в гневе опускаясь на сиденье и больше не глядя на девушку.
Хуан Цзыся посмотрела на Ван Цзунши и произнесла:
— Что касается природы Агашэни, Ван-гунгун является в этом деле великим знатоком, ведь именно вы поведали мне их тайну. Цзыся не обладает достаточными способностями, и её познания поверхностны, поэтому я прошу Ван-гунгуна подробно разъяснить это всем нам.
Ван Цзунши безучастно и холодно усмехнулся. Сначала он хотел промолчать, но услышал слова Ли Шубая:
— Пожалуйста, Ван-гунгун, говорите.
Он долго колебался и наконец неохотно заговорил:
— Слова Хуан-гунян несколько расходятся с истиной. Икра Агашэни мелка, словно пыль. Будучи проглоченной, она прилипает к горлу и рыбка начинает вылупляться. Мальки крайне малы, они проникают в голосовую щель и пьют человеческую кровь, но живут недолго — умирают внутри тела и бесследно разлагаются. Однако тела мальков полны яда. После их смерти этот слабый яд с кровью попадает в мозг, и хозяин впадает в состояние, когда внутренний огонь выходит из-под контроля, а демоны овладевают разумом. Если в сердце человека таится какое-то сомнение, он становится одержимым им, впадает в яростное исступление, которое длится до самой смерти.
Хуан Цзыся кивнула:
— Заставить человека проглотить живых рыбок сложно, но с икринками, мелкими как пыль, всё гораздо проще. К тому же для их созревания в человеческом теле требуется время, так что Э-ван, должно быть, был заражён икрой ещё до того, как Куй-ван пришёл навестить его. В то же время убийца, прикрываясь безумием Чэнь-тайфэй, оставил на столе в её покоях следы от ногтей, намекающие на то, что смерть Чэнь-тайфэй связана с тем, что Куй-ван замышляет захватить Поднебесную. Затем убийца, выждав момент, когда Э-ван впадёт в неистовство из-за того послания и яда Агашэни, послал ему кинжал и узел «согласия сердец». Таким образом, даже если убийца в то время не покидал своего дома, он всё равно смог точно рассчитать время для последнего внушения!
Императрица Ван, заставляя себя сохранять самообладание, отвела взгляд от Ван Цзунши. Она склонилась к императору и, видя, что тот бледен как смерть, а тело его становится всё холоднее, тихо спросила:
— Ваше Величество, как вы себя чувствуете? Желаете ли вернуться и отдохнуть?
Взгляд императора был рассеянным. Он крепко сжал её руку, словно хотел что-то сказать, но не мог. Его губы долго шевелились, прежде чем он прошептал:
— Нет… Я хочу… послушать ещё.
Взгляд Ли Шубая медленно остановился на императорской чете, его голос был по-прежнему холоден:
— Знает ли Ван-гунгун, что в день кончины отца-императора бэньван нашёл в крови, которую он выплюнул, одну рыбку Агашэни?
Уголок рта Ван Цзунши дёрнулся, словно в попытке улыбнуться. Он неспешно спрятал руки в рукава и произнёс:
— Да, та Агашэни всегда оставалась подле Вашего Высочества. Жаль только, что ван-е выращивал рыбу, не следуя правилам, и старый раб всякий раз втайне сокрушался об этом.
Ли Шубай не обратил внимания на его слова и лишь продолжил:
— В год кончины отца-императора все мы, императорские сыновья, стояли на коленях снаружи, ожидая. Однако Ван-гунгун был доверенным слугой отца-императора и не только входил в покои, но и собрал в столице монахов со всей страны. Более того, вы выделили среди них настоятеля Мушаня, владевшего искусством захвата душ, и привели его в зал возносить молитвы о благе отца-императора, не так ли?
Ван Цзунши кивнул. Это было правдой, и он не стал этого отрицать.
— Отец Чжан Синъина в тот год вошёл во дворец, чтобы лечить отца-императора, и его иглы позволили отцу прийти в себя в последний момент. Однако, когда он очнулся, вы не впустили никого из его сыновей для аудиенции, не позволили придворным выслушать предсмертную волю и остались внутри только с монахом Мушанем. Что же на самом деле произошло тогда — во всей Поднебесной теперь знает один лишь Ван-гунгун.
Ван Цзунши, услышав это, лишь приподнял уголки губ в застывшей усмешке:
— Что ещё могло произойти? Когда покойный император очнулся и узнал, что это Чжан Вэйи вернул его к чувствам, он потребовал бумагу и кисть. Старый раб решил, что он хочет оставить предсмертный указ, и принёс жёлтую конопляную бумагу, но кто же знал, что государь лишь беспорядочно измажет бумагу кистью, оставив три пятна чёрной туши, и сразу после этого улетит в небо на драконе1.
Мы с Чэнь-тайфэй предположили, что покойный государь хотел даровать Чжан Вэйи картину, и велели отослать её. Сейчас этот свиток, должно быть, всё ещё в руках Чжан Вэйи.
Хуан Цзыся, слушая это, спросила:
— Гунгун может быть уверен, что оставленное кистью государя было действительно всего лишь картиной?
— Три пятна мазни, не пойми что, я тогда посмотрел и не понял смысла. Но покойный госудрь действительно сказал, что хочет даровать это Чжан Вэйи. В то время Чэнь-тайфэй, постоянно прислуживавшая Его Величеству, тоже была рядом, это она велела отправить свиток. С тех пор я этой картины не видел, — холодно промолвил Ван Цзунши.
- Улететь в небо на драконе (龙驭归天, lóng yù guī tiān) — образное выражение, означающее кончину императора. ↩︎
