Жун Шу собиралась было сказать, что в детстве лазила по местам и повыше этого, но краем глаза заметила повозку, остановившуюся у входа в переулок, и осеклась.
Хэн Пин натянул поводья, лошадь медленно зацокала копытами вперед, и вскоре они добрались до главных ворот Гу-фу.
Жун Шу поспешно скрыла повадки озорной мартышки, нацепила кроткую улыбку и позвала:
— Ланцзюнь.
Гу Чанцзинь, выйдя из повозки, сразу увидел две дощечки таофу1, висящие у ворот. Сверху были изображены суаньни и байцзэ, а снизу написаны имена: слева — Юйлюй, справа — Шэньту2.
Рисунки были самыми обычными, да и каллиграфию нельзя было назвать обладающей «мышцами и костями».
— Эти таофу простой народ принёс в поместье сегодня очень рано сегодня. Говорили, что желают ланцзюню мира и спокойствия из года в год и чтобы никакая нечисть не была страшна, — глаза Жун Шу, формой напоминающие лепестки персика, изогнулись в улыбке. — Кроме таофу, принесли еще вино тусу (тусуцзю), орехи долголетия, стебли конопли и хлопушки «цзиньчэн»3.
Подул ветер, и с карниза на ее капюшон упало несколько хлопьев снега, но она, казалось, этого не заметила и продолжала улыбаться:
— Простой народ благодарен за все дела, совершенные ланцзюнем!
В этот морозный снежный день ее теплый, смеющийся голос звучал так, что даже холодный ветер не решался его развеять.
Каждое слово достигало слуха.
Гу Чанцзинь какое-то время смотрел на неё, его кадык едва заметно дернулся, и он произнес:
— Таофу ещё не все развесили? Оставшиеся повешу я.
Дощечек, подаренных народом, и впрямь оказалось немало. Гу Чанцзинь повесил их даже по обе стороны от хворостяной двери малой кухни.
Жун Шу бережно уложила оставшиеся таофу в небольшой короб и спросила Гу Чанцзиня, можно ли ей отнести их во двор Минлу, чтобы повесить там.
Таофу полагается менять на новые каждый год, оставлять их на следующий год негоже.
«Нельзя пренебрегать добрыми намерениями людей».
Когда Жун Шу спросила об этом, в ушах Гу Чанцзиня всё ещё звучал её смех, с которым она вешала дощечки, поэтому он тихо угукнул и ответил:
— Если фужэнь угодно, разумеется, можете забрать.
Когда с таофу было покончено, совсем стемнело.
Переодевшись в совершенно новые одежды, они направились в зал Люмяо.
В обычных семьях канун Нового года всегда проходит шумно и весело, с фонарями и пёстрыми лентами.
Но в семье Гу царило уныние.
Во дворе Сунсы было ещё ничего: по крайней мере, там имелись новогодние лубки, таофу, красные шелка, хлопушки и праздничные угощения.
А вот в зале Люмяо духа праздника не чувствовалось ни на йоту. Даже фонари висели блекло-синие, без малейшего намека на торжество.
Сюй-ши в снегопады всегда мучилась головными болями. Как и в прошлой жизни, этот новогодний ужин продлился всего полстражи, после чего все разошлись.
Жун Шу и Гу Чанцзинь плечом к плечу покинули зал Люмяо.
Чжан-мама и двое служанок намеренно отстали на приличное расстояние, боясь помешать господам налаживать отношения.
Жун Шу чувствовала некоторую беспомощность, но поделать с этим ничего не могла.
Хруст снега под ногами казался особенно резким в повисшем между ними молчании.
Жун Шу решила чем-нибудь себя занять, достала из кисета медовый финик и принялась есть.
Гу Чанцзинь покосился на неё.
Заметив его взгляд, Жун Шу достала ещё один и спросила:
— Ланцзюнь хочет медовый финик?
Она с детства не любила есть в одиночку.
Гу Чанцзинь отказался, и Жун Шу неспешно доела второй финик сама.
Когда они почти дошли до кабинета, навстречу им сквозь снег вышел Чан Цзи, сжимая в руке письмо.
— Шаофужэнь, главный управляющий из поместья Хуго-цзянцзюня только что специально доставил письмо от Даньчжу-сяньчжу.
Жун Шу опешила, поспешно взяла письмо и спросила:
— Управляющий Фан ещё здесь?
— Тот управляющий оставил письмо и ушёл, велев лишь передать шаофужэнь, что у Даньчжу-сяньчжу и Му-цзянцзюня все благополучно и что к началу лета они, вероятно, вернутся в столицу с докладом.
Жун Шу с облегчением выдохнула, кивнула и улыбнулась:
— Спасибо за труды, — с этими словами она достала красный конверт и протянула ему.
Чан Цзи остолбенел и украдкой покосился на Гу Чанцзиня. Увидев, что хозяин не выказывает недовольства, он, сгибаясь в поклоне, принял красный конверт. На ощупь он понял, что увесистых конвертов там два. Значит, и для Хэн Пина тоже припасено.
Какой же она внимательный человек.
Жун Шу, сжимая письмо, сгорала от нетерпения поскорее вернуться в комнату и прочесть его. Немного подумав, она сказала:
— Ланцзюнь, должно быть, сегодня ещё будет занят служебными делами в кабинете, поэтому цешэнь не смеет больше беспокоить ланцзюня.
Изящно присев в поклоне, она повернулась, позвала Ин Юэ и остальных служанок и торопливо удалилась.
У Чан Цзи возникло стойкое ощущение, словно шаофужэнь тяготится обществом хозяина.
Хотя хозяин и сам собирался ночевать в кабинете, но одно дело — когда об этом говорит хозяин, и совсем другое — когда сама шаофужэнь.
Слова шаофужэнь прозвучали так, будто она очень надеялась, что хозяин будет спать в кабинете…
Вернувшись во двор Сунсы, Жун Шу нетерпеливо вскрыла конверт. Дочитав письмо, она невольно нахмурила свои брови, похожие на ивовые листья.
Как же так?
Лишь перечитав содержимое письма иероглиф за иероглифом дважды, она подняла глаза, свернула послание, достала из шкафа документ и спрятала всё вместе в рукав.
Чжан-мама внесла чашку сладкого супа и, увидев, как она тянется к вешалке из грушевого дерева за лисьей шубой, удивленно спросила:
— Гунян, куда это вы собрались?
Жун Шу накинула шубу, взяла небольшой кувшин вина тусу и улыбнулась:
— Я пойду перекинусь парой слов с эр-е, вам ходить за мной не нужно.
- Таофу (桃符, táofú) — персиковые дощечки с заклинаниями или изображениями богов-хранителей дверей, вывешиваемые на Новый год для защиты от злых духов. ↩︎
- Юйлюй и Шэньту (郁垒/神荼, Yùlǜ / Shéntú) — древнейшие божества-хранители входа. Согласно легенде, они жили на горе Душу в Восточном море. На вершине горы росло гигантское персиковое дерево, крона которого простиралась на три тысячи ли. Также по легенде, они связывали злых духов и скармливали их тиграм. На празднование Нового года их имена или изображения наносили на персиковые дощечки, чтобы защитить жилище. ↩︎
- Хлопушки «цзиньчэн» (金铖炮, jīnchéngpào) — вид праздничных петард. Шум от их взрывов, согласно верованиям, распугивал злых духов и чудовище по имени «Нянь», которое приходило в новогоднюю ночь. ↩︎
